Обыкновенная женщина

Звали эту женщину — Зоя, имя лёгкое, не имеющее веса, золотистое, всё насквозь пронизанное жёлтыми лучами солнца, вызывающее мысль о светлых коротко подстриженных кудрях и тонкой атласной коже с голубыми жилками; губки розовые, ножки маленькие, голосок как серебряная ниточка. Вот какое представление вызывает у меня имя Зоя. А может быть, всё это потому, что носительница имени „Зоя“ — была действительно такова по внешно­сти. Мы с ней жили вместе, и не могу сказать, чтобы жили плохо… Но я никак не мог отделаться от мысли, что она не настоящий человек, втайне смотрел на неё, как на забавную игрушку, и однажды, когда она, наморщив лоб, спросила меня в упор: — Скажи, ты уважаешь меня? Я упал с оттоманки на диван и стал кор­читься от невыносимого смеха, отчасти утрированного, отчасти — настоящего. — Чудак ты, человечина, — отвечал я ей, успо­каивая. — На что тебе моё уважение? Ты бы ревела от муки и тоски, если бы я тебя уважал. Ну за что тебя уважать, скажи на милость? — За что? Она немного растерялась. — Как за что? Ну, за то, что я… гм! Порядочный человек. За то, что я к тебе хорошо отношусь… Ну, за то, что я… тебе нравлюсь. — Замечательный ты человечина! Разве за это уважают? За это любят. — Так ты меня любишь? — Ну конечно. — Значит, я лучше всех? — Помилуй, как так ты лучше всех? Не дай Бог, если бы ты была лучше всех… Тогда все мужчины повлюблялись бы в тебя и я уж никак не мог бы протолпиться к твоему сердцу… Нет, конечно, есть на свете женщины лучше тебя. Она опечалилась… Опустила голову и сказала, растерянно разглаживая пальчиком шов диванной подушки. — Вот тебе и раз… я этого от тебя не ожи­дала… А я рассматривал её близко­-близко, как естество­испытатель — редкого зверька, и мне было смешно­-смешно. — Ну посуди сама! Голубь мой золотой: не может же быть, чтобы ты была лучше всех… Есть жен­щины лучше тебя? Есть. Красивее? Есть. Обаятельнее? Есть. Она криво усмехнулась. — Ну, в таком случае я счастливее тебя: ты, по­-моему, самый умный, самый красивый, самый обая­тельный… — Ты так думаешь? А по-моему я вот что: я человек 35 лет, шатен, лицо приятное, особых примет нет, ум не государственный, а так, для домашнего обихода, а что касается обаяния, то почему же, чёрт возьми, меня окружают десятки женщин, которым даже в голову не придёт обратить на меня благосклонное внимание. — Господи ты мой. Господи, какой вздор несёт этот человек! Знаешь, какой ты? Я тебя опишу: у тебя глаза горят как две звёздочки, улыбка твоя туманит голову, а голос твой проникает в самое сердце и прямо переворачивает его. Знаешь, на кого ты похож? На серебряного тигра, вот на кого. — Не видал таких. Они что ж, эти серебряные тигры, также носят визитку, тёмный галстук и по будним дням ходят на службу? — Ты — глупый. — Не скажу. Недалёкий — пожалуй, но глупый — это уже крайность. — Слушай, — прошелестела она на ухо, прижимаясь ко мне. — Я сказала тебе, какой ты… — ­Ну? — Теперь же скажи мне, какая я? — Ты? Зовут тебя Зоя, ты ниже среднего женского роста, волосы у тебя очень хорошие, грудь не­много полнее, чем бы следовало, а ноги немного ко­роче, чем это требуется правилами женского сложе­ния. Но и то и другое — следствие твоего роста. ­Таковы уж все маленькие женщины. Глаза красивые, но поставлены друг к другу ближе, чем следует. Ручка малюсенькая, но ногти хотелось бы, чтобы были поуже. Она встала и отшатнулась от меня, бледная, с широко раскрытыми, остановившимися глазами. — Постой! И ты осмеливаешься говорить, что лю­бишь меня?! Меня, с большой грудью, с короткими ногами, с широкими ногтями — ты говоришь, что лю­бишь меня?!! Она упала на диван, и слёзы, как вешние воды с гор, хлынули из глаз её. А я сидел, задумчиво опёршись подбородком о свою спокойную холодную руку, и внимательно рассма­тривал плачущую женщину. И думал: — Понять женщину легко, но объяснить её трудно. Какое это нечеловеческое, выдуманное чьей­-то разгоря­чённой фантазией существо! Что может быть общего между мной и ею, кроме физической близости и при­митивных домашних интересов? А она рыдала, исходила слезами, изредка ударяясь головой о собственные сложенные на спинке дивана руки: — А я­-то, глупая, думала всё время, что мы соз­даны друг для друга!! Ещё давеча, когда к чаю по­дали печенье, и ты выбирал только солёное, то я по­думала: Господи, как много между нами общего, хым… хым… — Между нами — общее?! Что за ересь говоришь ты? С какой стороны мы похожи друг на друга? Я — большой, толстый, сильный; ты маленькая, крупная, за­кутанная в кружевные тряпки и ленты. Я дымлю папиросами, как фабричная труба. Ты задыхаешься от этого дыма, как моль от нафталина. Попробуй надеть на меня то, что носите вы: туфли на высочен­ных каблуках, паутинные панталоны, кофточку из кисеи, корсет. Я сделаю несколько шагов и после­довательно упаду, простужусь насмерть и задохнусь от корсета, одним словом — погибну. Ну что же общего между нами? А попробуй надеть мужской ко­стюм на хорошо сложённую женщину — и спереди и сзади это будет так нехудожественно, так неэсте­тично… Правда, худые женщины могут надевать муж­ской костюм, но это только тогда, когда у них нет ни груди, ни бёдер, то есть когда они похожи на мужчину. Она подняла на меня страдающие, заплаканные глаза… — Это всё пустяки, всё внешние различия, а я говорю о духовном сродстве. — Увы, где оно?.. мужчина почти всегда духовно и умственно превосходит женщину… Её глаза засверкали. — Да?!! Ты так думаешь? А что если я тебе скажу, что у нас в Киеве были муж и жена Тиняковы, и — знаешь ли ты это? — она окончила университет, была адвокатом, а он имел рыбную торговлю!! Вот тебе! — Дитя ты моё неразумное,— засмеялся я, ласково, как ребёнка, усаживая её на колени. — Да ведь ты сама сейчас подчеркнула разницу между нами. За­меть, что я, мужчина, всегда говорю о правиле, а ты — бедная логикой, обыкновенная женщина, — сейчас же подносишь мне исключение. Бедная головушка! Все люди имеют на руках десять пальцев — и я говорю об этом… А ты видела в паноптикуме мальчишку с двенадцатью пальцами — и думаешь, что в этом мальчишке заключено опровержение всех моих тео­рий о десяти пальцах. — Ну конечно, — удивилась она. — Как же можно говорить о том, что правило — десять пальцев, когда (ты же сам говоришь!) существуют люди с двенад­цатью пальцами. Говоря это, она деловито бегала по комнате, уже забыв о своих горьких слезах, и деловито пере­ставляла какие-то фарфоровые фигурки и какие­-то цветы в вазочках. И вся она, — в своих туфельках на вы­соких каблуках, в нечеловеческом пеньюаре из кружев и ленточек, с золотистой подстриженной кудрявой головкой и ещё не высохшими от слёз гла­зами, с её покровительственным тоном, которым она произнесла последние слова, — вся она, эта спокойно чирикающая птица, не ведающая надвигающейся грозы моего к ней равнодушия — вся она, как вихрем, не­ожиданно закружила мое сердце. Лопнула какая­-то плотина, и жалость к ней, острая и несбывная жалость, которая сильнее любви, — за­топила меня всего. Вот я сейчас только решил в душе своей, что не люблю её и прогоню от себя… А куда пойдет она, эта глупая жалкая нелепая пичуга, которая ви­дит в моих глазах звёзды, а в манере держаться — какого-­то не существующего в природе серебристого тигра. Что она знает? Каким богам, кроме меня, она может молиться? Она, назвавшая меня вчера сво­им голубым сияющим принцем (и чина такого нет, прости её Господи!). А она, постукивая каблучками, подошла ко мне, толкнула розовой ладонью в лоб и торжествующе сказала: — Ага, задумался! Убедила я тебя? Такой большой — и так легко тебя переспорить… Жалость, жалость, огромная жалость к ней огнен­ными языками лизала мое чёрствое одеревеневшее сердце. Я привлек её к себе и стал целовать. Никогда не целовал я её более нежно и пламенно. — Ой, оставь, — вдруг тихонько застонала она. — Больно. — Что такое?! — Вот видишь, какой ты большой и глупый… Я хотела сделать тебе сюрприз, а ты… Ну да! Что ты так смотришь? Через семь месяцев нас будет уже трое… Ты доволен? Я долго не мог опомниться. Потом нежно посадил её к себе на колени и, разглядывая её лицо с тем же напряжённым любо­пытством, с каким вивисектор разглядывает кролика, спросил недоверчиво: — Слушай, и ты не боишься? — Чего?.. — Да вот этого… ребёнка… Ведь роды вообще опасная штука. — Бояться твоего ребёнка? — мягко, непривычно мягко усмехнулась она. — Что ты, опомнись… Ведь это же твой ребёнок. — Послушай… Можно ещё устроить все это… — Нет! Это прозвучало как выстрел. Последующее было мягче, шутливее: — А ты прав: между мужчиной и женщиной большая разница… — Почему? — Да я думаю так: если бы детей должны были рожать не женщины, а мужчины — они бежали бы от женщин, как от чумы… — Нет, — серьезно возразил я. — Мы бы от жен­щин, конечно, не бегали. Но детей бы у нас не было — это факт. — О, я знаю. Мы, женщины, гораздо храбрее, му­жественнее вас. И знаешь: это будет превесело: нас было двое — станет трое. Потом она долго, испытующе поглядела на меня: — Скажи, ты меня не прогонишь? Я смутился. — С чего ты это взяла? Разве я говорил тебе о чём-­нибудь подобном? — Ты не говорил, а подумал. Я это почувство­вала. — Когда? — Когда переставляли цветы, а ты сидел тут на оттоманке и думал. Думал ты: на что она мне — прогоню­-ка я её. Я промолчал, а про себя подумал другое: „чёрт знает, кто их сочинил таких… Умом уверена, что люди о двенадцати пальцах, а чутьём знает то, что на секунду мелькнуло в темных глубинах моего мозга…“ — Ты опять задумался, но на этот раз хорошо. Вот теперь ты миляга. Разгладила мои усы, поцеловала их кончики и в раздумье сказала: — Пожалуй, что ты больше всего похож на зайца: у тебя такие же усики… — Нет, уж извини: мне серебристый тигр боль­ше по душе!. — Ну, не надо плакать, — покровительственно хлоп­нула она меня по плечу. — Конечно, ты тигр серебря­ный, а усики из золота с бриллиантами. Я глядел на неё и думал: «Ну кому она нужна такая. Нет, нельзя её про­гнать. Пусть живёт со мной.» — Ну послушай… Ну посуди сам: разве это не весело? Нас сейчас двое, а через семь месяцев будет трое. И тут она ошиблась, как ошибалась во многом: через семь месяцев нас было по-прежнему двое — я и сын. Она умерла от родов. Мне очень жалко её.