Настоящие парни

— Чуть-чуть не упал! — Чуть-чуть — не считается. Этими знакомыми каждому биллиардному игроку тривиальными возгласами обменялись двое играющих: маркер и приятный господин, с быстрыми черными глазами и уверенными манерами. Я выждал, пока они кончили партию, и, поклонившись приятному господину, сказал: — Не желаете ли со мной одну? — Пожалуйста. В пирамидку, по 5 рублей. — Сделайте одолжение. Чувствуя к нему непобедимую симпатию, я ласково улыбнулся и стал выбирать кий. Первую партию я проиграл. С добродушной приветливостью он согласился на вторую, которую проиграл я же. Потом, ему, очевидно, неловко было, отказывать мне в продолжении игры, и я проиграл девять партий, заплатив все, что было у меня в бумажнике. Господин смотрел на; меня очень сочувственно, и, когда я снял с пальца бриллиантовое кольцо, он долго уговаривал меня не делать этого. Но во мне заговорил игрок. Это воображаемое беспокойное существо заговорило во мне так сильно, что после кольца пришлось заткнуть ему глотку золотыми часами и двумя брелоками. После этого игрок во мне уже не говорил, а вопил благам матом. Я обшарил карманы и, не найдя в них ничего, кроме мелочи, решительно подошел к вешалке. — Пальто! — предложил я. Он ответил лаконически: — Нет. Холодно. Замерзнете. Дрожа от нетерпения я сжал лихорадочными руками голову. — Вот что… У вас есть слуга? — Нет! — сказал он, смотря на меня. — Ставлю месяц своих услуг у вас, в качестве камердинера или чего другого — против двадцати пяти рублей. Наморщив брови, господин решительно подошел ко мне. — Покажите руки! Ого… Мускулы есть. Работать все умеете? Неприхотливы? Сигар воровать не будете? Ладно. Месяц службы у меня идет в двадцати пяти рублях, пища моя. Я старался играть как можно осторожнее и лучше, но он играл с диким вдохновением и выиграл у меня эту партию так же, как предыдущие, очень быстро. Я хотел предложить еще месяц службы, но он бросил кий и строго сказал: — Баста! В качестве хозяина запрещаю, вам предлагать мне продолжение игры. Как вас зовут? — Григорием, — почтительно ответил я. — Ладно. Я тебя буду называть Гарри. Гарри! Возьми платяную щетку и счисти с меня мел. Я почистил его платье, подал пальто, и мы вышли, незнакомые еще друг с другом, чужие… Я был молчалив и шагал сзади, усталый, перемазанный мелом, а он, легкой молодцеватой походкой, шел впереди, насвистывая прекрасный мелодичный мотив. Мы пришли в лучшую гостиницу города. Непосредственно за этим очутились в прекрасном номере из двух комнат, служившем, очевидно, моему хозяину временной квартирой. Я снял с него пальто и остановился у дверей. Он развалился на диване, забросил ноги на его спинку и сказал: — Гарри! — Что угодно? — Ты мне нравишься, Гарри. Сегодня я хочу поужинать с тобой, причем разрешаю держать себя со мной, как с равным. Слуга на сегодня — к черту! Я подошел к другому дивану, лег на него, задравши ноги, и весело сказал: — А каким ужином ты бы меня, милый человек, накормил? Э? — Позвони, пожалуйста, мы сейчас обсудим это с метрдотелем. Кнопка у дверей. — Позвони, пожалуйста, лучше ты. Я дьявольски устал. Кнопка у дверей… Через десять минут мы сидели за прекрасным, обильным ужином. Мой хозяин, которого на сегодня мне было разрешено называть Мишей, был мил, добродушен и джентльменски вежлив. — Гарри! — повторял он, наливая мне вина, — Ты настоящий парень. В знак благодарности я небрежно кивал головой. — Может, ты, Гарри, интересуешься знать, кто я такой? Я, брат, уфимский помещик Михаил Петрович Дыбин. Да… Помещик я. Две тысячи десятин земли, имение, мельница, образцовый питомник. Я равнодушно зевнул. — Две тысячи? Удобной много? — Много. Он помолчал, подлил мне вина и потом, положив свою руку на мою, весело воскликнул: — Нравишься ты мне, Гарри! Ты — настоящий парень. Знаешь, Гарри, соврал я тебе. Никакой я не помещик, и земли у меня удобной нет. В этом смысле вся земля нашей планеты для меня неудобная, потому что не моя. Меня смешит: откуда это я про питомник взял? Скажешь и сам не знаешь, как это оно вышло. — Ничего, Миша, — улыбнулся я. — Ты меня не обидел этим. Мы чокнулись. — Да, брат. Где там быть мне помещиком… Живу я с того, что имею в Тифлисе дом. Купец я. Домина доходный, на Арнаутской улице… Только управляющий жулик. — А ты его прогони, — посоветовал я, разрезая рябчика. — Прогоню, — пообещал Миша. Потом, выпив залпом стакан хереса, он хлопнул меня по плечу и залился хохотом. — Гарри! А ведь это я тебе соврал. Врешь вот и сам не знаешь — зачем? Никакой я не купец и не помещик, и дома у меня нет, и насчет управляющего я не имею права сказать дурного слова, потому что управляющего-то нет… Гарри! Ты, я вижу, стоящий парень и без предрассудков… Знаешь, кто я? — Генерал от инфантерии? — добродушно спросил я. — Вор, Гарри, самый настоящий профессиональный вор! Но я этим, Гарри, не горжусь. Гордость — скверное мелкое чувство ничтожных натур! Он закатился хохотом. — Тогда, — сказал я, вставая, — я должен перед тобой извиниться… Я принимал тебя, признаться, за человека другого склада. Если так, то получай. Я вынул из своего кармана золотые часы с его монограммой и жемчужную булавку, которая во время игры украшала его галстук. Он удивленно посмотрел на меня, схватился за карман, за галстук и потом крепко пожал мою руку. — Спасибо. В таком случае, я, по справедливости, должен вернуть тебе твое кольцо и часы. Потому что, хотя они тобой и проиграны, но, главным образом, потому, что я тихонько переложил пару твоих шаров к себе. — Каких? — спросил я деловым тоном. — 14 и 10. — Гм… Тогда я отбираю, конечно, часы. Потому что, хотя я тоже переложил к себе, когда ты зазевался, два твоих шара, но это были 9 и 7. Разница в мою пользу! Мы помолчали. — Ты, однако, хорошо устроился! — Опыт, Гарри, опыт! Когда я приезжаю в какой-нибудь город — мне нужен только тяжелый чемодан и три рубля. Я еду в лучшую гостиницу и первым долгом ни с того ни с сего бросаю швейцару на чай последние три рубля. Затем требую самый дорогой номер. По гостинице разносится дураком-швейцаром слух, что приехал дьявольский богач. Непосредственно за тем я спускаюсь в ресторан при гостинице, требую ужин, вина, фруктов, сигар — так рублей на двадцать. Это для того, чтобы сразу задолжать хозяину, и ему будет жаль потом со мной расстаться. Эти дураки всегда льстят себя надеждой получить долг. Ну, а потом… когда мне больше невмоготу — я бросаю свой чемодан на произвол судьбы и еду в другую гостиницу. Он добродушно улыбнулся. — Из всех кирпичей, которые после моего отъезда обнаруживались в чемоданах, можно было бы к моему юбилею построить небольшой, но доходный домик хотя бы на Арнаутской улице. Мы проболтали до поздней ночи. Ложась спать, хозяин сказал мне: — Гарри! Ты любишь женщин? — Женщины — зло! Но я никогда не желал себе добра. — Гарри! Недавно я вступил с одной рябой кухаркой в преступную связь. Меня, нужно тебе сказать, привлекает не приятная шероховатость ее лица при поцелуях, а ее господа, и, главным образом, те маленькие штучки, которые лежат в столике спальной комнаты госпожи. — Я тебе нужен буду?. — серьезно спросил я. — Да. Завтра господа уезжают в театр или еще куда-то. Пока я буду предаваться с кухаркой изнеженности нравов, ты можешь совершить поступок, недостойный джентльмена, — войти в спальню честной женщины. — Сделано, — пообещал я, засыпая. Я спал спокойно. Мне и не грезились те странные, непостижимые, неожиданные вещи, которые случились со мной сутки спустя… Притворяясь лихим, веселым парнем без предрассудков, я должен сознаться, что втайне страшно побаиваюсь: а что, если читатель отнесется ко мне не с благосклонной улыбкой, а с отвращением и гадливостью?.. Мне это было бы ужасно больно. Поймете ли вы меня, когда я скажу, что у меня не поднялась бы рука, убить муху… Но если бы у той же мухи звенел в кармане кошелек и по желтому брюшку змеилась часовая цепь — я, не задумываясь, лишил бы собственницу этих сокровищ времени и денег. Будь это американская муха, она была бы ужасно огорчена пропажей, потому что уж это известно: для американцев дороже всего время и деньги. Если вдуматься в мое поведение серьезно, то ничего особенно предосудительного в нем и не было… Дебютировал я бумажником одного солидного на вид господина. Но наружность обманчива! Целый вечер я потерял на чтение глупейших любовных писем, среди которых довольно сомнительную ценность представляла просроченная ломбардная квитанция… И золотые часы, вытащенные вскоре после этого у другого господина, оказались самой наглой возмутительной подделкой. Рассмотрев их хорошенько, я немедленно вручил эту машину незнакомому мальчишке, уронившему на улице бутыль с молоком и оравшему так, будто он расколол себе череп. Исполнив свой дож и оправдавшись перед читателями, перехожу к вечеру следующего за нашим знакомством с Дыбином дня. — Гарри! — сказал мне Дыбин, когда мы шагали к предмету пылкой его привязанности; — кухарке, носившей на лице пустяковые остатки черной оспы. — Ты не осуждаешь меня за связь с женщиной не нашего круга? Я протянул ему руку. — Нет, Миша! Ты должен только возвысить ее до себя. — Ладно. Только, если я не ухитрюсь проделать это сегодня — я вообще не сделаю этого, потому что сегодня мне хочется провести, то, что банковские деятели называют: ликвидация предприятия. Когда мы вошли в кухню, то были встречены с тем энтузиазмом и пылкостью, которые приобретаются лишь долголетним дежурством у плиты. У кухарки была гостья — прачка из ресторана, но это наших планов не портило. Дыбин взял меня под руку и, расшаркавшись перед дамами, сказал: — Хотя в свете не принято приводить к очаровательным хозяйкам друзей, которые могут отбить этих хозяек (мелодичный визг кухарки и хихиканье прачки), но я взял на себя такую смелость, потому что это — мой лучший друг. Он пять раз спасал меня от смерти, не говоря о том, что вынянчил меня! Что? Вы говорите, он моложе меня? Сударыни! Где кричит привязанность, там годы безмолвствуют, как говорил старик Смит и Вессон! Занимая скромную должность полотера в монакском посольстве, друг мой сохранил ясность мысли и здравость суждений, в чем легко можно убедиться, даже не дотрагиваясь до него руками. Речь Дыбина лилась, как рокочущий весенний ручей, и дамы не сводили с оратора затуманенных восторгом и преклонением глаз. Я поклонился с той скромностью, которая выгодно отличала меня в отношениях с людьми, и, подойдя к прачке, благожелательно ущипнул ее за локоть. Такой галантный прием вызвал из уст прачки легкое восклицание восторга. Она кокетливо хлопнула меня по плечу подносом, который до этого застенчиво вертела в руках, и мы сразу почувствовали себя легко и свободно. Сели, и разговор с житейских и общественных перешел на литературные темы. — Вы читали «Ника Картера»? — спросила меня прачка, поправляя в волосах элегантный цветок из красной папиросной бумаги. — Не удосужился еще. Теперь я занят штудированием многотомного труда «Путешествие Пипина Короткого к истокам африканской реки Какао-Шуа». Штучка, достойная удивления. — Не скажу, — поморщился Дыбин. — Лучшие труды по этому вопросу принадлежат не Бетховену, а Святополку Окаянному. Потом мы пили чай. А когда кухаркины господа уехали и наверху воцарилась тишина — мы стали танцевать. Вальс танцевали томно и страстно, под заунывный, исполненный прачкой, мотив: — Тралла-ла-ла-ла… А потом с огоньком и завидным оживлением протанцевали кадриль. Дыбин на мотив «По дорожке зимней, скучной» пел «Прибежали в избу дети». Особенное веселье и бешеная пляска шла под слова: Безобразный, труп ужасный Посинел и весь распух… А после слов: И в распухнувшее тело Раки черные впились, — я так развеселился, что сделал, к восторгу дам, замысловатое сальто-мортале. Усталые, мокрые, сели ужинать и за ужином пили наливку. А потом я встал и печально, но твердо сказал: — Мне пора! — Нет уж, посидите еще, — умоляюще попросила кухарка. Прачка придавила под столом мою ногу и со вздохом сказала: — Конечно. Мы понимаем. Их ждут дамы в шляпках. Где нам! — Сударыня! — вскричал я. — Поверьте: ваш образ навсегда зафиксируется в моем сердце. Кроме вас, у меня нет ни одной дамы. Были, но… «Одних уж нет, а те далече», как некогда остроумно выразился Сади Карно… Сударыня… Пожалуйте мне эту розу с ваших волос… Я засушу ее в книжечке для записи расходов. У кухарки я вежливо поцеловал руку, чем привел ее в восторженное замешательство, а с прачкой дружески и тепло расцеловался… Две чистых, прозрачных слезинки дрожали на ее синих глазах. Кухарка встала, чтобы выпустить меня в парадную дверь, но Дыбин элегантно обнял ее и решительно сказал: — Нет, моя жизнь… Ты устала и тебе нужно отдохнуть. Я сам его выпущу. Кроме того, мне нужно сказать ему на прощанье несколько слов, о которых вам, женщинам, нельзя знать. Он беззаботно потрепал кухарку, тронутую его заботливостью, по спине и вышел со мной в переднюю. — Ну, Гарри, действуй! Шагами можешь не стесняться, так как я сейчас начну орать песни; только обламывай дельце скорее, потому что те могут вернуться каждую минуту. Дай, я тебя поцелую! Я тихонько снял ботинки и пиджак и пошел по лестнице наверх, в комнаты хозяев, а Дыбин открыл парадную дверь, сказал громко: «До свидания!» и, захлопнув ее, вернулся в кухню. Я бесшумно крался по комнатам и, пройдя столовую и кабинет, без труда нашел спальню хозяев. Другая дверь из нее вела в уборную, в которой горел слабый ночник. Я оставил ботинки и пиджак в уборной, вернулся в спальню и решительно приступил к запертой шифоньерке, где, по словам Дыбина, лежало многое из того, что могло потом скрасить нашу неприхотливую жизнь. Дыбин не ошибался. Когда карманы мои оттопырились, я аккуратно задвинул ящик и уже сделал шаг к уборной за ботинками, как внизу послышался звонок, потом шаги кухарки и голоса. Не скажу, чтобы я испугался. Мне было как-то неловко… Сейчас хозяйка дома застанет в спальне меня смущенного, сконфуженного и незнакомого ей человека… Чем я могу оправдаться? Э, черт возьми! Да там и мужской голос?! Неужели это муж?! Не рассуждая, я прислушался к приближавшимся шагам и юркнул под монументальную кровать, стоявшую в углу. До меня донесся шорох шелковых юбок, тихие мужские шаги и голоса: Женский. — Знаешь, Сережа, мой уважаемый супруг, вероятно, удивлен, что я за последнее время не устраиваю ему сцен за позднюю карточную игру! Мужской. — Ха-ха! Как ты ухитрилась сплавить его из театра? Женский. — Сказала, что мне нужно отдать кухарке распоряжение и, кроме того, написать письма двум институтским подругам. Он и уехал с этим идиотом Крышкиным! Я высунул голову из-под кровати и взглянул на разговаривающих. Он был без сюртука, а она с голыми руками и грудью, что заставляло жестоко страдать мое врожденное целомудрие… В делах любовного характера я никогда до сих пор не играл позорной, пассивной роли, которая выпала теперь на мою долю… У дамы были круглые, гибкие руки, смутной белизной мелькнувшие передо мной, когда она стягивала со стройной ноги черный чулок… Но эти руки должны были обвиться не вокруг моей, а вокруг посторонней мне шеи… Когда дама отошла к туалетному столику, на котором горела свеча, то свет свечи упал сзади на прозрачную сорочку, и контуры голого тела красавицы рельефной тенью обрисовались передо мной… Но эта тонкая талия должна была сжаться не моими руками… Стройные, прекрасные бедра, молодая расцветшая грудь, черные глубокие глаза — все это было не мое, и у меня поэтому в душе стало подыматься глухое чувство недовольства против ее наглого обожателя. Я считал его виновным во всем: Своим несвоевременным появлением он подвел меня самым бессовестным образом… Он явился с чужой женой, и я, несмотря на всю свою неиспорченность, догадывался, что он поставил себе твердой целью сделать энергичное покушение на права несчастного мужа… Наконец, он своим идиотским смехом и тихими поцелуями будил во мне нехорошие чувства, которые, может быть, без этого дремали бы себе да дремали… Когда он подошел к кровати и его нога очутилась около моего носа, я даже хотел ущипнуть em за эту противную, тощую конечность, но благоразумие отдернуло мою руку тем более что снизу донесся какой-то шум и голоса. Дама прислушалась… Потом, в ужасе, неожиданно воскликнула: — Боже ты мой! Муж… Мы погибли. В таких случаях все жены и их обожатели почему-то уверены, что «они погибли», хотя все дело обыкновенно кончается несколькими подзатыльниками по адресу любовника и парой-другой упреков, несмело брошенных жене. Жена доказывает, что виноват, в сущности, муж, и это так. удручает законного владыку, что он забывает пустить обожателю вслед каминные часы или прибор для снимания ботинок. Так что украшение щекотливого положения любовников эффектной фразой «мы погибли» лишний раз доказывает пустоту и вздорность всех влюбленных. Лежа под кроватью, я услышал шаги обожателя, юркнувшего в уборную, где лежал мой пиджак, шаги мужа, приближавшегося к спальне, и легкий прыжок в кровать жены, у которой зубы стучали от совершенно бессмысленного страха. — Ты не спишь, Маруся? — спросил муж, входя и приближаясь к кровати. — Не сплю, мое сокровище. — Отчего ты так бледна, моя жизнь? — Ничего. Здесь холодно. — Что ты! Здесь африканская температура! — Неужели? Значит, мне жарко. — Но ты дрожишь… Эге-ге!! Что это за мужская шляпа здесь на стуле?!!! — Жан! Это недоразумение! Клянусь тебе… Я решил, что мне время начать действовать. Стараясь сохранить независимый вид, я выполз из-под кровати, сложил на груди руки и печально, но твердо сказал: — Нет, Жан. Это не недоразумение!.. Муж отшатнулся от меня. Жена вскрикнула и спрятала в ужасе голову под одеялом. — Да… Я ее любил и люблю. Но, умоляю вас, не обрушивайте свой гнев на эту кроткую страдалицу! Я виноват один. Если хотите, я дам вам всяческое удовлетворение. — Негодяй! Вы осмеливаетесь… — Сударь! — твердо сказал я. — Вы можете убить меня, но не оскорблять. (Втайне я предпочел бы обратное.) Я ее любил… Но разве это вина? Где корень любви?.. Спросите цветок, оживающий под лучами росистого утра, спросите птичку… — К черту птичку! — заревел обиженный супруг. — Правда, если вы желаете, то это пернатое может быть удалено из ряда метафор без ущерба для доказываемой мной аксиомы… Моя солидная, внушительная речь стала, очевидно, действовать на мужа. Этот безумец начал успокаиваться. Но жена высунула из-под одеяла голову и вскричала, закрывая лицо руками: — Жан! Поверишь ли ты мне, когда я тебе поклянусь, что не знаю этого господина?! — Маруся! — сурово сказал я. — Надо быть мужественной. Мы обманывали твоего уважаемого мужа, но мы же должны найти в себе смелость и сознаться в этом. — Но я вас не знаю! Это что-то удивительное… Как вы сюда попали? — Я? Маруся! Неужели ты и сейчас будешь обманывать этого достойного человека?.. У меня и раньше было тяжело на душе, когда ты уверила его, что едешь отдать распоряжение кухарке и написать ненаписанные письма мифическим подругам… кроме того, ты непочтительно отозвалась о симпатичном приятеле твоего мужа Крышкине, назвавши его идиотом. — Сударыня! — угрюмо сказал муж. — И вы еще осмелились назвать Крышкина идиотом?! — Да… Вы осмелились?! — с ноткой возмущения в голосе поддержал я. — Жак! Я схожу с ума! Он мне совершенно незнаком… — Мужчина без сюртука в вашей спальне под кроватью — и вы в стороне? — вскричал муж. — Да… И вы в стороне?! Имейте мужество… Лучшим выходом из положения сбитой с толку дамы было — залиться слезами, каковой жидкостью она и не замедлила залиться. Я сказал: — Итак, я ж вашим услугам. Вот моя карточка. Разрешите мне надеть в уборной мой сюртук… Он сел на кровать и сделал усталый жест. Я сунул ему в руку карточку моего портного, посмотрел укоризненно на плачущую жену и вошел в уборную. В полутьме мне бросилась в глаза жалкая, скорченная фигура, прятавшаяся за рукомойником. Снятый ранее в спальне сюртук валялся тут же на столике. Испуганный обожатель приподнялся и сделал мне умоляющий жест. — Что вы наделали! Я погиб! — прошептал он. Я ответил наставительно, тоже, шепотом: — Надо быть нравственнее. Разврат к добру не ведет, молодой человек. — Вы… уходите? — А что же мне здесь…, В кошки-мышки играть, что ли? — А… я? — А вы, как знаете… Прощайте. — Послушайте… Вы надели мой сюртук… отдайте! — Убирайтесь к черту, — энергичным шепотом посоветовал я. — Там деньги… Бумажник!! Я закричу… — Закричи, идиот, — согласился я. — А я скажу, что ты — вор и спрятался, чтобы обокрасть этих добрых людей. Муж теперь за меня горой будет стоять. А ей никто все равно не поверит. — Тогда спасите меня. Он цеплялся за меня дрожащими от ужаса руками. Я оттолкнул его ногой и вышел в спальню. — Сударыня! — сказал я, подойдя к кровати. — Надеюсь, после вашего бессмысленного запирательства и двойного обмана этого доброго человека — между нами все кончено… Она продолжала плакать. — Не расспрашивайте ее пока, — попросил я угрюмо смотревшего на нее мужа. — Бедняжка сильно любила меня и никак не может успокоиться. Я опасливо посмотрел на тяжелый зонтик, который он держал в руках, и тихонько выскользнул из комнаты. Стараясь не шуметь, я спустился с лестницы (сам! честное слово — сам), еле дыша, открыл английский замок парадной двери и через секунду очутился на свежем, холодном воздухе. Из-под темных ворот отделилась тень и прыгнула мне навстречу. — Гарри! Цел? — Все благополучно, хозяин. Ну, как твой роман с кухаркой? — насмешливо спросил я. — Гарри! Душа моя разбита. Все с ней покончено. Я грустно посмотрел на луну. — Что делать! Я также окончательно разорвал с ее госпожой. И когда я рассказывал ему историю своего краткого романа, бешеное ликование прорывалось в нем. И не потому он радовался, что у меня было на три тысячи бриллиантов, новый сюртук и шестьсот рублей в кожаном бумажнике… А потому, что не ошибся во мне… По его словам, я был действительно настоящим парнем.