На Никольском рынке

Пять часов утра. Магазины и лавки заперты; у ворот кое-где сидя спят дворники; извозчики, сидя в пролетках, дремлют; только изредка проедет карета или какой-нибудь человек в пальто в пролетке. Извозчики, проснувшись от треска кареты, поправляют шляпы, посвистывают на своих дремлющих лошадей и снова дремлют, а лошади их идут и, столкнувшись мордами с фонарным столбом или мордой другой лошади, останавливаются; городовых или хожалых очень немного. Мало-помалу начинается деятельность: дворники в красных и вязаных рубашках, похожих на фуфайки, в черных и даже плисовых штанах — выползают на мостовые с лопатами и соскребывают грязь в одну кучу; появляется больше и больше блюстителей порядка, которые от нечего делать подходят к дворникам и, важно глядя вдаль, указывают, как и что нужно сгребать. Отпираются кабаки, мелочные, овощные лавочки; идут кучки рабочих с узелками, лопатами, ведрами и прочими инструментами на работы. Появляется более и более на улицах бедного народа. Извозчики, с раскрасневшимися от чая лицами, выезжают из постоялых дворов на улицы. Там и сям снуют работницы с молочниками, чашками, хлебом… Оживляется и Большая Садовая улица; но оживляются более других два рынка: Сенная площадь и Никольский. Калачницы, мелкие торгаши разных вещей — вещей преимущественно простых, нужных для бедных людей, — спорят об местах чуть не до драки. Городовой, привычный ко всякого рода сценам, перехаживает от одной кучки к другой и начальнически говорит: «Ну-ну, я вас разберу…» Отпираются лавки, наезжают возы; но народу едет еще мало. Против Никольской церкви остановилась молодая женщина в ситцевом красного цвета шугайчике, в сарафане, башмаках; на голове ее платок. Под левой мышкой у нее узелок. Лицо бледное, худое… Помолилась она, что-то прошептала и пошла, робко-робко глядя на обе стороны: направо — на каменные лавки, налево — на подвижные лавчонки, состоящие из столов наподобие конторок и с навесами. Вот она остановилась между двух таких лавчонок, недалеко от Старо-Никольского моста, перекрестилась и прошептала: «Экое наказанье… Пошли ты, господи… Третий день ведь как приехала». Простояла она и потопталась от лавчонки к лавчонке полчаса; скучно. Торгаши, вытаскивая из подвалов дуги, шлеи, ведра с дегтем, перекрикиваются с соседями громко, приказчики и хозяева лавок над подвалами пожимают руки своим соседям и тоже вытаскивают из лавок что-нибудь напоказ. Пришли к тем лавкам, между которых стояла эта женщина, торговки с белым хлебом. Она косо поглядела на них. Идет мелкий дождь, такой, что его едва можно заметить, но он уже промочил платок и плечи шугайчика женщины. С Старо-Никольского моста едет извозчик, сидя в пролетке. Лошадь идет медленно, а извозчик посвистывает. — Ей, барыня, садись… Лихо прокачу… Пра? — сказал он, остановившись против женщины. Лицо женщины покраснело. — Аль оглохла… Небось нанимаешься?.. Э!!. Простоишь тут.. Хошь, чайком угощу? — говорил, улыбаясь, извозчик, молодцевато встряхивая головой. Женщина молчала. Извозчик стегнул лошадь и поехал, напевая вполголоса: «Собачка верная моя…» Подошла к женщине старушка в стареньком салопе века Екатерины; чулки на ногах загрязнены, да и во всей ее фигуре выглядывает грязь. Она держит правой рукой левую руку девочки, годов восьми, одетую тоже во что-то похожее на салопчик. Она стала поодаль женщины и только журила девочку, которя рвалась от нее то к торговкам, то хотела поднять лоскуток тряпки, валявшейся в грязи. — Ты, тетушка, нанимаисси? — спросила женщина старуху — Какая я те тетушка? Я — чиновница. — Я так… Пришли три женщины с двумя мужчинами и стали расспрашивать первую. — Ты откель? — Тверская… Оттудова — четверо сутки приехамши. — Впервые? — Впервые… — Муж-то есть? — Муж-то здеся, на барках ушодши, а там житье страсть!.. Задаром, что есть, живем: работы мало, чижало — страсть! — Это ты верно судишь: вот таперь одна земля што, оброку што — бяда! — говорили мужчины. Мало-помалу народу прибывало больше и больше: тут были женщины, уже давно жившие в Петербурге и ищущие теперь новых хозяев, женщины, только что вчера приехавшие; тут были кухарки, прачки, горничные, женщины, никогда не бывавшие в услужении, и женщины, прошедшие все горести, неисчерпаемые в столице. Все они ждали, что их вот-вот наймут в работницы, на трехрублевое жалованье. Были тут и кормилицы, не принятые в воспитательный дом. Тех, которые приехали вчера, на рынок привели ихние мужья или родственники, приехавшие в Петербург на заработки. Женщины от нечего делать разговаривали о разных хозяйках. — Жила я у чиновницы. Спервоначалу ладно, а потом — то неладно, другое неладно. А держала она жильцов каких-то. Работы страсть! Это живет она в пятом этаже, то подай, другое подай, в лавку сходи, да еще не в одну: кому водки, кому булку, кому свеч, кому чево, а лестница — во! и не перечтешь, што ступень. Умаисси, просто бяда! А кормит — страм! Што есть, и кофий дрянной, с песком дает, для весу. И все денег нет… Маялась-маялась — отошла. Штоб ей… — А меня воровкой обозвала. Уж я с первого дня думала: порядку у нее ни на эстолько даже нет. Например, муж жалованье получит, она и давай — и то и другое; еда — просто куды тебе хорошие бары… А через неделю и нет… Вот она и давай закладывать серебро да платья… — Нешто постояльцев-то не держала? — Держала, да што? Квартира-то большая, за нее деньги вперед, а жилец хочь и отдаст вперед за неделю, да потом и уедет: холодно, говорит… Ну, опосля и жди господ! — А я сама ушла: мало тово, што к ней ходят, так по Невскому по ночам шляется… Страм… Со страму и ушла. А тоже модничает: я, говорит, колесная слесарша… — А у меня дак хозяйка была старуха. Три месяца выжила у нее, да восемь квартир переменила… Почитай, задаром и жила. Пошлет это в лавочку с книжкой, ну, напишет лавошник в книжке, что взято и почем, а она через неделю и идет к нему: «Што ты, говорит, мерзавец, приписываешь ни за што ни про што? Не признаю!.. Я, говорит, в это число вовсе не покупала, а в эвто покупала на копейку. И хлеб у те с песком, потому у другого покупала». Да такую кутерьму поднимет! Лавошник покричит-покричит, да с тем и съедет: будь, говорит, она проклята, штоб ей подавиться!.. А с другим лавошником еще почище сделала. Брала по книжке, забрала много что-то, а потом книжку взяла, да и в печку. Послала меня за подсолнечным маслом, я принесла. Уж чево она там делала, не знаю, — только вдруг призывает городового. Так и так, говорит, лавошник в подсолнечное масло деревянного льет… И потащила городового в лавку… Лавошник перепугался… «Знать, говорит, не знаю»; а та кричит: «я, говорит, в квартал…» Ну, лавошник и попустился. А с одним хозяином дома тоже штуку удрала… Она, ишь ты, белье стирала, — только не она, а я, — тем мы и промышляем… Ну, повесила она белье, да потом и сломай замок и украдь у себя там что-то… Только вдруг приходит к домовому хозяину и жалуется: белье украли. А в доме жили разные подмастерья… Так и сошла и за квартиру не заплатила. Этими разговорами женщины развлекались. Показалось солнышко и опять спряталось. Пришла барыня в худеньком салопе. Все женщины придвинулись к дороге. Барыня зорко оглядела женщин и спросила: — Нет ли здесь такой: черноволосая, Акулина Степановна, рязанская? — Не знаем… А ты нанимать? Все женщины окружили барыню и заголосили: — Я лучше!.. меня возьми!.. Я все умею. — Ну-ну! первое: два целковых и белье стирать… — Мало! Три с полтиной!.. Фунт кофею, фунт сахару!… Мало! Мы у хороших господ жили.. — слышалось со всех сторон. Барыня осталась очень недовольна и пошла прочь. — Так кто? — спросила она. — Три рубля! не скупись!.. Небось воровку сыщешь! — кричали женщины. Из толпы вышла та женщина, которая пришла раньше всех, подошла к барыне. — Я согласна бы… да прибавь. — Хороша будешь, на платье подарю. Паспорт есть?.. Да смотри, чтобы у меня не бегать много-то со двора. Женщина, отдавши паспорт барыне, поплелась за ней. — Задаст она те ходу! — кричали ей вслед женщины. — Ничего: в лавках добры люди всему научат. Женщины опять стали разговаривать. — Жила я в шпитательном, девять цалковых жалованье, одежда поди — наряд. Кокошники на головах этакие голубые и красные, — коли в какой половине — в законной али в незаконной… А оттудова, как воспу привьют, через две недели в деревню на спитанье отсылают… Подошла пожилая женщина в порядочном салопе. Опять все женщины окружили ее. — Нет ли здесь такой, которая берет детей на воспитание? Женщины поглядели друг на друга; молчали. — Я — бабка; у матери ребенка много работы: муж столяр, а она прачка… — Постой; у меня есть знакомая, — вызвалась одна. Начались сговоры; женщина, сказавшая, что у нее есть знакомая, пошла домой. Двенадцать пробило. Женщины хотят есть; соблазн большой: то и дело подходят к ним пирожники, мальчики с квасом, с самоваром, с рыбой — и каждый из них накрикивает свой товар. Мужчины уже успели сходить выпить и закусывают печенкой или яйцом; женщины посылают родственников купить печенки или рыбки, но мужчины отделываются шуточками, и кончается тем, что женщины принимаются за черный хлеб и запивают квасом. Пошел большой дождь. Мужчины покрылись полами своих зипунов, женщине прикрыться нечем; в лавчонки даром не пускают. Идет руготня. Через дорогу перебегает молодой подмастерье с большими простыми сапогами и, подбегая к кучке, кричит: — Сапоги, сапоги купите! — Крадены, чай, — не надо! — А штоб те! Недорого!.. Выпить бы!.. — Не надо. — Фуражку тоже продаю. — Ну-ко, какую? покажи… Подмастерье вытаскивает фуражку, которую смотрят не только мужчины, но и женщины — и окружают его. — Сколько просишь? — говорит один. — Два цалковых. — Э! хошь гривенник? — И он отдает фуражку подмастерью. — Ну, рубь. — Ни копейки. На. Подмастерье, взяв фуражку, подходит почти к каждому мужчине снова и громко кричит: — Купи! недорого стоит. — А штоб те! Проваливай! Подмастерье, спрятав фуражку, скрылся. Стали смеяться над подмастерьем. Приехала молодая барыня в пролетке. Опять все окружили ее. — Мне нужна кормилица. Из толпы рванулись две молодые женщины так, что им двое надавали за это подзатыльников. — Моему ребенку третий месяц, — сказала барыня. — Я третий месяц родила… Я в хорошем доме жила… — Она врет, а вот я у графа жила. Барыня осмотрела первую кормилицу и спросила: — Ты сколько возьмешь? — Да восемь рублей… Мне завсягда так платили… Да сорофанов сколько надавали… — Я больше пяти не могу; а два сарафана сошью. Долго рядилась барыня; однако женщина согласилась и уехала с барыней. — Счастье этим молодым бабенкам. Своих ребят бросают да чужих вскармливают. — Што станешь делать-то? небось не рад будешь ребятам коли дома жрать нечево… — А у тебя нешто есть, што ты заступаешься? — Двухмесячного оставила… — И не грех? — Свои люди. Подошла молодая высокая женщина в пальто. — Эта девочка-то чья? — Моя, — сказала старушка и подвела девочку; та пряталась под салоп, старушка ее била. — Не бей ты ее… Ну, милая девочка, ты хочешь учиться шить? Девочка молчит. — Возьми ты ее, ради христа! У меня шестеро детей. Обучи ты ее, ради христа… А ты, позволь спросить, швея? — Да; я дома держу девушек… Так как? — А сколько ты за нее приплотишь? Женщина пошла, за ней пошла и старушка с девочкой, девочка ревела. — А ведь говорила: на спитанье взяла… Ужо бог-то покарает ее, — гадали женщины про старуху — и разговоры пошли о ребятах. — Ой, родимые, ограбили! — вдруг заголосила в толпе одна из них. Все засуетились, стали искать. — Узелок украли!.. Все именье… — Ну, вперед не гляди по воронам-то! — Кто-нибудь из вас… Мужчины и женщины, осматривавшие свои узелки и удостоверившись, что они ничего не потеряли, остались этим замечанием недовольны, и один мужчина сказал ей: — Верно сама воровка, что на нас сваливаешь. Баба закричала, на нее закричали все и довели ее до того, что она пошла жаловаться городовому. — А видно, бабы, это подмастерье подделюлил… — И то!.. Ах, штоб ему сдохнуть… То-то он и семенил все. Черт! — Слышь ты, пять целковых в узле-то было! Бабы опять стали искать узелок; но узелок не нашелся. Пришел городовой; поглядел на толпу; на жалобы женщин и возражения толпы молчал и, постояв немного, сказал вдруг: — Пяться! пяться!.. Проезду не даете… Денег за место не платите, а тоже воровстом занимаетесь. Все заголосили так, что городовой ушел, а женщина, у которой украли узелок, принуждена была уйти из Никольского рынка. Пять часов вечера. Езда не умолкает. Женщины устали, одежда их промокла, узелки тоже — хоть выжми; хочется есть; зевается. Говоры утихают. Но никто уже не нанимает никого. — Время, што ли, такое? Нет разбору — и поди! В шесть часов калачницы начали расходиться; толпа редеет. В восемь часов Никольский рынок и совсем пуст; только какая-то темная личность бродит между двумя лавчонками и ищет чего-то в грязи.. «Хоть бы копеечка, будь они прокляты! — шепчет он. — В прошлой раз целый четвертак насобирал, а теперь — ни… Хоть бы денежка… околелые!!.»