Мальчик Казя

Вечер был, сверкали звезды, Проливая кроткий свет; Шел по улице малютка, А малютке — двадцать лет. . . . . . . Бог и в поле птичку кормит, Всем тепло и свет дает — В двадцать лет малютка тоже Никогда не пропадет. В. Горянский Некоторая аналогия Кази Кшечковского с рождественским замерзающим мальчиком дает возможность автору пренебречь даже такими, казалось бы, важными противоречиями, как те, что: 1) Мальчику Казе было уже 26 лет… 2) Дело происходило не под Рождество, а в июне месяце… 3) Стоял не 20-градусный мороз, а, наоборот, 28-градусная жара. Кроме же этих трех пунктов, судьба Кази Кшечковского очень напоминает судьбу бесприютного, замерзавшего и спасенного малютки. Новоиспеченный помещик Кудкудахтов сидел на террасе помещичьего дома, утирал с лица обильный пот и думал: — Черт его знает, какая это сложная вещь, сельское хозяйство! Без управляющего так и не знаешь толком — косить ли сейчас или сеять, молотить или боронить… А то еще есть слово «сковородить»!.. Черт его знает, что оно значит? Чрезвычайно жалко, что старый управляющий ушел сейчас же после смерти дяди. Вот теперь и приходится перед арендаторами, кучерами и разными мужиками корчить из себя понимающего человека. Нет, заведу управляющего. Хорошо это будет и стильно: утром сижу я у окна в халате, с трубкой в зубах, пью кофе. Приходит управляющий, степенно кланяется мне в пояс и останавливается скромно у притолоки. «Ну, что, Евстигнеич, как наши дела?» — спрошу я его. — «Да все как будто хорошо, Михал Миколаич… Кочевряжинские луга все, почитай, засковородили, а нынче овсы боронить учнем… Дал бы Бог только вёдро». — «Даст Бог и вёдро» — солидно замечу я. — «А что, кучер Игнашка все пьет?» — «Пьет, барин Михал Миколаич. Пьет, подлец. Выгнать бы его следовало…» — «Выгони, Евстигнеич, дело хорошее», — говорю я, попыхивая трубкой… Занятый такими мыслями, Кудкудахтов и не заметил, как во двор вошел молодой человек в песочного цвета костюмчике, лаковых полусапожках и сиреневом галстухе с красными крапинками… В руках у него был прехорошенький хлыстик. Он остановился в двух шагах от Кудкудахтова и, сняв соломенную шляпу-канотье, изящно раскланялся: — Имею честь пожелать доброго здоровья. — Здравствуйте, — приветствовал его и Кудкудахтов. — А чем могу вам служить? — Скажите, не вы ли будете хозяином этого прекрасного поместья? — Я. Как же! Я самый и есть. — Так у меня к вам есть всенижайшая просьба. Это не ваш лес, вон там, виднеется за дорогой? — Мой, мой. — Не разрешите ли вы мне прогуляться в этом прекрасном лесу? В воздухе стоит такая жара, что хочется хоть на полчаса окунуться в прохладную сень дремучих деревьев. — Ну, какие же могут быть вопросы, молодой человек. Да гуляйте себе хоть целый день. Молодой человек снова раскланялся, взмахнул хлыстом, будто поощрив самого себя к ходьбе, и бодро зашагал по направлению к лесу… Это и был рождественский мальчик Казя Кшечковский. Было уже часов шесть вечера, когда Казя Кшечковский снова очутился перед террасой, на которой новоиспеченный помещик Кудкудахтов пил вечерний чай. — А, это вы! — сказал Кудкудахтов. — Ну, как вам понравился мой лес? — Лес прекрасный, — улыбнулся детской улыбкой Казя, сбивая хлыстиком пыль с брюк. — Я пришел, во-первых, поблагодарить вас за удовольствие, а во-вторых, вернуть вам одну вещь, которую я нашел в вашем лесу… И Казя, вынув из кармана серебряный рубль, протянул его Кудкудахтову… — Да почему ж вы мне его отдаете? — удивился Кудкудахтов. — Лес ваш, рубль лежал в лесу под вашим деревом, следовательно — ясно — и рубль ваш, — сказал Казя, глядя на помещика честным открытым взором. — Ну ладно, — усмехнулся помещик, — не буду спорить… И, немного тронутый такой честностью (он уже заметил, что у Казн один лаковый ботинок лопнул и на брюках виднелась бахрома), сказал приветливо: — Может, стаканчик чайку не откажетесь? Казя не отказался. Налив стакан чаю, Кудкудахтов заметил: — А я в том лесу еще и не был. Получил я все это в наследство от дяди и теперь собираюсь все здесь благоустроить. Человек я городской, но, конечно, не боги горшки обжигают. — Имение — золотое дно, — заметил Казя. — Лес, например… Что вы с ним думаете делать? — Что ж с ним делать… Что обыкновенно делают, — рубить его потихоньку на дрова. — На дрова?! — воскликнул Казя, испытующе глядя на хозяина. — Скажите, вы никогда не занимались сельским хозяйством? — Да говорю ж вам, что человек я городской… — Так это будет безумие!! Знайте — этот лес может дать сотни тысяч… — Каким образом?! — Мачты! — Как, мачты? Да кому ж они тут нужны? — О, Боже! До станции гужом, а оттуда на открытых платформах… Разница же вот какая: при рубке — десяток деревьев даст вам полторы сажени по цене четыре рубля сажень, то есть всего шесть рублей, а десяток мачтовых бревен, без пороков, будет стоить с доставкой около трехсот рублей. Там шесть, тут триста. При этом все крупные ветки идут на дрова, из мелких мы делаем древесную массу для писчебумажных фабрик (можно маленький заводик для обработки поставить), а хвою будем молоть и кормить ею свиней — лучший для них это корм… — Господи ты, Боже мой, — удивился Кудкудахтов, — как вы это все хорошо знаете… — Да! — усмехнулся Казя, — я ведь у тетки чуть не с детства занимался сельским хозяйством. — Серьезно?! Родной мой! Объясните мне, что это за сельскохозяйственное слово: сковородить? Слышал я его, а что оно такое — не знаю. Казя снисходительно улыбнулся. На мгновение призадумался — потом бодро тряхнул головой: — Сковородить? Это вздор, суеверие. Видите ли, когда на ниву надвигается туча, которая может подмочить хлеб, то все жители деревни выходят со сковородками и начинают колотить по ним палками, чтобы прогнать тучу… «Сковородят». Конечно, в рациональном хозяйстве такие способы смешны. Вообще, по-моему, в сельском деле из всякого грошика можно сделать рубль. Да вот, например, я видел одним глазком ваш фруктовый сад. Скажите, зачем вам анисовка? — Ка…кая анисовка?.. — робко спросил Кудкудахтов. — Это такой сорт яблок. Оптовая цена его за пуд полтора рубля… А мы можем привить к стволу «золотое семечко» или «царский ранет» и уже платить нам будут по семи рублей за пуд!.. Кудкудахтов слушал Казю со сверкающими глазами… — Скажите, вы сейчас чем занимаетесь? — спросил он его, осененный какою-то мыслью. — Ничем. Поссорился с теткой из-за политических воззрений и теперь иду в город. Тетка у меня обскурантка. Помещик призадумался: «Малый он знающий — это видно по разговору; честный — доказывает поступок с рублем; молодой — значит, энергичный… Лучшего управляющего мне пока не найти!» Столковались быстро, — в условиях сошлись в десять минут. Работа в имении кипела. Каждое утро Казя являлся к Кудкудахтову с докладом. Правда, он не отвешивал низкого поклона и не становился у притолоки, как старозаветный управляющий, но это даже нравилось Кудкудахтову (нет этого хамского низкопоклонства), в остальном же разговоры шли самые деловые: — Сегодня Кукушкин выгон пустил под пар, — сообщал весело Казя. — Под пар? Гм!.. Это хорошо. Ну, и что же он? — Кто? — Да выгон-то?.. — Выгон? Ничего. Все как следует. Выписал из Риги семена винных ягод и бананов. Анализ, сделанный мною, показывает, что почва в некоторых местах может производить субтропическую флору. Кремнезему уйма. — Сеяли уже? — Нет. Нынче в пору только обмолотиться. Сковородить решил завтра. — А вёдро как? — Вёдро хорошее. Да, кстати! Продал нынче овес; вот вам семьсот пятьдесят два рубля, а вот отдельно пятьдесят. — А это какие пятьдесят? — Взятка. — Что-о-о?!.. — Мне дали взятку за овес. А так как я овес запродал по настоящей цене, без ущерба для вас, то эти деньги, по справедливости, ваши. — Почему же мои? — Овес ваш и взятка, значит, ваша. Вам причитается. — Чудак вы, — смеялся растроганный Кудкудахтов. — Ну, спасибо. А мне, знаете, Казимир Михайлович, скучно. Вам-то хорошо — вы все работаете, хлопочете, а я… — Да чего ж вам тут сидеть, — возразил Казн. — Взяли бы, да и катнули в столицу. — Я уж и сам об этом подумывал… Да как же я уеду, если вы мне чуть не каждый день бумаги разные подсовываете, да разные сельскохозяйственные запродажи… — Выход есть, — вспыхнув, прошептал Казя. — Да согласитесь ли вы на него?.. Человек-то я новый и вам еще неизвестный… — А что? — Да если, например, доверенность мне выдать… Такую, как у управляющего князя Щербинского… — А почему бы мне и не выдать такой доверенности, — пыхтя трубкой, сказал Кудкудахтов. — Чем вы хуже княжеского управляющего? Если это вас устроит, то меня тем более. — Только имейте в виду, — сказал Казя. — Я вам могу высылать в столицу на прожитие не более двух тысяч ежемесячно… — Две тысячи в месяц?! — ахнул Кудкудахтов. — Да неужели стотысячное имение может приносить 24 тысячи в год?!.. — Пока не благоустроено, — снисходительно усмехнулся Казя, — а когда устроим, то и все сорок будете получать. О, вы, батенька, еще не знаете, что такое сельское хозяйство!!.. Обрадованный Кудкудахтов выдал полную доверенность и укатил в столицу… Третьего числа следующего месяца Кудкудахтов получил из банка четыре хрустящие пятисотрублевки. Еще через месяц он получил две хрустящие пятисотрублевки и письмо: «От молнии сгорела рига. Ставлю другую, почему пока посылаю тысячу. В следующий присыл вышлю сразу три тысячи…» Прошел еще месяц. От Кази ничего не получилось. И еще месяц. Полное молчание. Кудкудахтов забеспокоился и послал телеграмму. Казя молчал. Встревоженный Кудкудахтов наскоро собрался, взял из банка часть собственных денег и скорым поездом полетел в родные палестины. Серый долгий дождик печально моросил, когда он подъезжал к своему имению в тарантасе, нанятом на станции… — Что это?! — вскричал вдруг обескураженный Кудкудахтов. — Где же мой дом? Сплю я?!.. Поезжай скорей!!! Унылый вид представляет остывшее пожарище, смоченное осенним дождем. Несколько кирпичей, не успевших развалиться, высились по краям погорелого дома, а по мокрому пеплу и углям бродил, опустив голову, Казя и изредка поковыривал своей изящной тросточкой пепел, точно ища, что бы можно было еще отсюда извлечь с пользой… — Казя!! — вскричал Кудкудахтов. — Что случилось?!. — А, здравствуйте, — поднял голову Казя. — Как поживаете? А у нас вот видите — дом сгорел. — Экая досада! — крякнул Кудкудахтов. — Хотя, положим, я все равно хотел строить новый дом вон там, на той полянке. — На ней, пожалуй, нельзя построить дома, — компетентным тоном заметил Казя. — Почему?! — Она продана уже. Хорошую цену давали, я и продал. — Почему ж вы меня не спросили?.. — Не успел. Да я ведь, собственно, действовал на основании доверенности… Я ведь и лес продал, и луга, и землю эту, что под домом… Очень хорошую цену дали. Для вас же старался. — Да где же эти деньги?! — вскричал ошеломленный Кудкудахтов. — Сгорели. В этом самом доме и сгорели. Такая обида. Долго стоял Кудкудахтов среди кирпичей и покоробленных железных листов от бывшей крыши. Потом поднял опущенную голову и сказал угрюмо: — Казя! Ведь вы за это в тюрьме сгниете… — А что вам за польза? — деловым тоном спросил Казя… — Пользы нет, но вы будете наказаны за воровство и мошенничество. — Тюрьма меня еще больше испортит, — сказал тихо Казя, расковыривая палочкой потухшие угли. — Испортит!.. Да вы и так хороший гусь, — с досадой сказал Кудкудахтов. — А тогда буду еще хуже. — Но ведь вы у меня украли, если вычесть полученные три тысячи, ровно девяносто семь тысяч!!.. — Точно: девяносто шесть тысяч девятьсот девяносто девять рублей. Рубль-то, который я вам дал при первом знакомстве, был мой собственный. Последний был. Конечно, я не спорю: купить за один рубль такое доверие — очень дешево. Все-таки вам от всего этого будет польза — не доверяйте кому попало!.. — Мерзавец! — отвечал Кудкудахтов, поворачиваясь к нему спиной, шагая к тарантасу и всем своим видом показывая, что расчеты с Казей покончены. — Мер-рзавец! — Спасибо, — вздохнул облегченно Казя, устремив кроткий взгляд в его спину. А когда бывший помещик уехал, Казя сказал сам себе: — Пожалуй, это, действительно, мысль: выстроить новый дом на той полянке. Так я и сделаю… История о замерзающем и спасенном мальчике окончена. Этой историей я отнюдь не хочу сказать, что мальчиков не следует спасать… Спасать мальчиков надо, но при этом надлежит всегда помнить о молодом человеке с тросточкой, робко попросившем у хозяина разрешения погулять в лесу, — и что из этого вышло.