Ложь

— Ты лжешь! Я знаю, ты лжешь! — Зачем ты кричишь? Разве нужно, чтобы нас слы­шали? И здесь она лгала, так как я не кричал, а говорил совсем тихо-тихо, держал ее за руку и говорил тихо-тихо, и это ядовитое слово «ложь» шипело, как маленькая змейка. — Я тебя люблю, — продолжала она. — И ты должен верить! Разве это не убеждает тебя? И она поцеловала меня. Но, когда я хотел охватить и сжать ее руками, ее уже не было. Она ушла из полутем­ного коридора, и я снова последовал за ней туда, где за­канчивался веселый праздник. Почем я знаю, где это было? Она сказала, чтобы я пришел туда, и я пришел и видел, как всю ночь кружились пары. Никто не подходил ко мне и не заговаривал со мной, и, всем чужой, я сидел в углу около музыкантов. Прямо на меня было направлено жерло большой медной трубы, и оттуда рычал кто-то за­пертый и через каждые две минуты отрывисто и грубо смеялся: хо-хо-хо. Иногда ко мне приближалось белое душистое облако. То была она. Не знаю, как она умела ласкать меня неза­метно для людей, но на одну коротенькую секунду плечо ее прижималось к моему плечу, на одну коротенькую се­кунду я видел, опустив глаза, белую шею в прорезе белого платья. А когда поднимал глаза, то видел профиль, такой белый, строгий и правдивый, какой бывает у задумавшего­ся ангела над могилой забытого человека. И глаза ее я видел. Они были большие, жадные к свету, красивые и спокойные. Окруженный голубым ободком, чернел зрачок, и сколько я ни смотрел в него, он был все такой же чер­ный, глубокий и непроницаемый. Быть может, я смотрел в него так недолго, что сердце не успевало еще сделать ни одного толчка, но никогда я так глубоко и страшно не по­нимал, что значит бесконечность, и никогда с такой силой не ощущал ее. Со страхом и болью я чувствовал, что вся моя жизнь тоненьким лучом переходила в ее глаза, пока я становился чужим для самого себя, опустевшим и без­гласным — почти мертвым. Тогда она уходила от меня, унося с собою мою жизнь, и опять танцевала с кем-то вы­соким, надменным и красивым. Каждую подробность изучил я в нем: форму его обуви, широту приподнятых плеч, равномерный взмах отделившейся пряди волос, — а он своим безразличным, невидящим взглядом словно вдав­ливал меня в стену, и я делался таким же плоским и не­существующим для глаз, как и стена. Когда стали тухнуть свечи, я подошел к ней и сказал: — Пора ехать. Я провожу вас. Но она удивилась. — Но ведь я еду с ним, — и она показала на высокого и красивого, который не смотрел на нас. И, отведя меня в пустую комнату, она поцеловала меня. — Ты лжешь, — сказал я тихо-тихо. — Мы сегодня увидимся. Ты должен прийти, — отве­тила она. Из-за высоких крыш смотрело зеленое морозное утро, когда я ехал домой. И на всей улице было только нас двое: извозчик и я. Он сидел, понурившись и спрятав лицо, а за ним сидел, понурившись, я и прятал лицо до самых глаз. И у извозчика были свои мысли, а у меня свои, а там, за толстыми стенами, спали тысячи людей, и у них были свои сновидения и мысли. Я думал о ней и о том, что она лжет; я думал о смерти, и мне казалось, что эти сумеречно освещенные стены уже видели мою смерть и оттого они так холодны и прямы. Не знаю, о чем думал извозчик. Не знаю, о чем грезили те, скрытые стенами. Но ведь и они не знали, о чем думаю и грежу я. Итак, мы ехали по длинным и прямым улицам, а утро поднималось из-за крыш, и все кругом было неподвижно и бело. Душистое холодное облако приближалось ко мне, и прямо в мое ухо смеялся кто-то запертый: хо-хо-хо. Она солгала. Она не пришла, и я напрасно ждал ее. Серый, ровный, застывший полумрак спускался с темного неба, и я не знал, когда сумерки перешли в вечер и вечер перешел в ночь, и думал, что все это была одна долгая ночь. Все теми же шагами, однообразными, равномерными шагами долгих ожиданий ходил я взад и вперед. Я не под­ходил близко ни к высокому дому, в котором жила люби­мая мной, ни к стеклянной его двери, желтевшей под желтым навесом, а все теми же равномерными шагами ходил по противоположной стороне — взад и вперед, взад и вперед. И идя вперед, я не сводил глаз со стеклянной двери, а возвращаясь обратно, часто останавливался и оборачивал голову, и тогда острыми иглами снег колол мое лицо. И так длинны были они, эти острые и холодные иглы, что проникали до самого сердца и кололи его тоской и гневом бессильного ожидания. От светлого севера к тем­ному югу свободно мчался холодный воздух, со свистом играл на обледенелых крышах и, срываясь оттуда, сек мое лицо острыми маленькими снежинками и мелко стучал в стекла пустых фонарей, где одинокое, дрожащее от холо­да сгибалось желтое пламя. И мне жаль было одинокого пламени, живущего только ночью, и я думал, что вот вся жизнь кончится на этой улице, и я уйду, и только снежин­ки будут нестись но пустому пространству, а желтое пла­мя все будет дрожать и сгибаться — в одиночестве и хо­лоде. Я ждал ее, и она не приходила. И мне чудилось, что одинокое пламя и я, мы похожи друг на друга, и только фонарь мой не был пуст: в том пространстве, которое я измерял своими шагами, иногда показывались люди. Они неслышно вырастали за моей спиной, большие и темные, двигались мимо меня и, серея словно призрак, внезапно исчезали за острым углом белого здания. И снова выходи­ли они из-за угла, равнялись со мной и медленно таяли в сером пространстве, полном бесшумно движущегося сне­га. Закутанные, бесформенные, молчаливые, они были похожи друг на друга и на меня, и мне казалось, что де­сятки людей ходят взад и вперед, как и я, ждут, дрогнут и молчат, как и я, и думают о чем-то своем, загадочном и печальном. Я ждал ее, и она не приходила. Не знаю, почему я не кричал и не плакал от боли; не знаю, почему я смеялся и радовался и сжимал пальцы так, будто они когти, и будто я держу в них то маленькое и ядовитое, что шипит, словно змейка: ложь! Она извивалась в моих руках и кусала мое сердце, и от яда ее кружилась моя голова. Все было ложь. Исчезла грань между будущим и настоящим, между настоящим и прошлым. Исчезла грань между тем временем. когда я еще не жил, и тем, когда я стал жить, и я думал, что я жил всегда — или не жил никогда. И всегда, когда я еще не жил и когда я стал жить, царила надо мной она, и мне странно было думать, что у нее есть и тело, и что в существовании ее есть начало и конец. У нее не было имени, и всегда она была та, что лжет, та, что вечно за­ставляет ждать и никогда не приходит. И не знаю, почему я смеялся, и острые иглы вонзались в мое сердце, и прямо в ухо мое смеялся кто-то запертый: хо-хо-хо. Открывая глаза, я видел освещенные окна высокого дома, и они тихо говорили мне своим синим и красным языком: — Ты обманут ею; в эту минуту, пока ты одиноко блуждаешь, ждешь и страдаешь, она, вся красивая, вся яркая, вся лживая, находится здесь и слушает то, что шепчет ей высокий и красивый человек, презирающий тебя. Если бы ты ворвался сюда и убил ее, ты сделал бы хорошо, так как убил бы ложь. Я крепче сжимал руку, в которой был нож, и, смеясь, отвечал: — Да, я убью ее. Но печально глядели на меня окна и печально добав­ляли: — Но ты никогда не убьешь ее. Никогда, потому что оружие в твоей руке — такая же ложь, как и ее поцелуи. Давно уже исчезли безмолвные тени ожидавших, и в холодном пространстве остался один я да дрожащие от стужи и отчаяния одинокие языки огня. Невдалеке, на церковной колокольне, стали бить часы, и их унылый ме­таллический звук дрожал и плакал, вылетая в простран­ство и теряясь в массе безумно кружащихся снежинок. Я начал считать удары и рассмеялся: часы пробили пят­надцать. Колокольня была старая, и часы были старые, и хотя верно показывали время, но удары отбивали без счету, иногда так много, что старый седой звонарь взлезал вверх и удерживал руками судорожно бьющийся молото­чек. Для кого лгали эти дрожащие, старчески-печальные звуки, охваченные и задушенные морозной тьмой? Так жалка и нелепа была эта ненужная ложь. И с последним лживым звуком часов стукнула стек­лянная дверь, и по ступенькам спустился кто-то высокий. Я видел только его спину, но я узнал ее, так как только вчера видел ее, гордую, презрительную. И походку узнал я, и была она более легкой и уверенной, чем вчера: так­ие раз отходил и я от этой двери: так ходят люди, которых только сейчас целовали женские лживые уста. Я грозил, я требовал, скрежеща зубами: — Открой мне правду! И с холодным, как снег, лицом, с удивленно припод­нятыми бровями, под которыми все так же бесстрастно и загадочно темнел непроницаемый зрачок, она спрашивала меня: — Но разве я лгу тебе? Она знала, что я не могу доказать ее лжи, и что все мои тяжелые, массивные создания пытающей мысли мо­гут быть разрушены одним ее словом — еще одним лжи­вым словом. Я ждал его — и оно сходило с ее уст, свер­кающее на поверхности красками правды и темное в своей глубине. — Я люблю тебя. Разве я не вся твоя? Мы были далеко от города, и в темные окна глядело снежное поле. Над ним была тьма и вокруг него была тьма, густая, неподвижная, молчаливая, но оно сияло своим сокровенным светом, как лицо мертвеца во мраке. Одна только свеча горела в большой, жарко натопленной комнате, и на краснеющем пламени виднелся бледный от свет мертвого ноля. — Как бы ни была печальна правда, я хочу знать ее. Быть может, я умру, узнав ее, но смерть лучше, чем не­знание правды. В твоих поцелуях и объятиях я чувствую ложь. В твоих глазах я вижу ее. Скажи мне правду — и я навсегда уйду от тебя, — говорил я. Но она молчала, и взгляд ее, холодно-пытливый, прони­кал в глубь меня, выворачивал мою душу и с странным любопытством рассматривал ее. И я закричал: — Отвечай, или я убью тебя! — Убей! — спокойно ответила она. — Иногда так скуч­но жить. Но разве угрозами можно добиться правды? И тогда я стал на колени. Сжимая ее руки, плача, я молил ее о жалости — и о правде. — Бедный, — говорила она, кладя руку на мои воло­сы. — Бедный! — Пожалей меня, — молил я. — Я так хочу правды. И я смотрел на ее чистый лоб и думал, что правда там, за этой тоненькой преградой. И мне безумно хотелось сорвать череп, чтобы увидеть правду. А вот здесь, за белой грудью, бьется сердце — и мне безумно хотелось разо­рвать грудь и хоть раз увидеть обнаженное человеческое сердце. И неподвижно желтело острое пламя догоравшей свечи, и, темнея, расходились стены, и было так грустно, так одиноко, так жутко. — Бедный, — говорила она. — Бедный. Судорожно метнувшись, упало желтое пламя и стало синим. А потом оно погасло — тьма охватила нас. Я не видел ни лица ее, ни глаз, ее руки охватывали мою голову, и я уже не чувствовал лжи. Закрыв глаза, я не думал, не жил, я только впитывал в себя ощущение ее рук, и оно казалось мне правдивым. И в темноте тихо звучал ее ше­пот, боязливый и странный: — Обними меня. Мне страшно. И опять тишина, и опять тихий, полный страха ше­пот: — Ты хочешь правды, — а разве сама я знаю ее? И разве я не хочу знать ее? Защити меня! О, как мне страшно! Я открыл глаза. Побледневший мрак комнаты в страхе бежал от высоких окон, и собирался у стен, и прятался в углы, — а в окна молча глядело что-то большое, мертвен­но-белое. Казалось, что чьи-то мертвые очи разыскивают нас и охватывают своим ледяным взглядом. Дрожа, мы прижимались друг к другу, и она шептала: — О, как страшно! Я убил ее. Я убил ее, и, когда вялой и плоской массой она лежала у того окна, за которым белело мертвое поле, я стал ногой на ее труп и рассмеялся. Это не был смех сумасшедшего, о, нет! Я смеялся оттого, что грудь моя дышала ровно и легко, и внутри ее было весело, спокойно и пусто, и от сердца отпал червяк, точивший его. И, на­клонившись, я заглянул в ее мертвые глаза. Большие, жадные к свету, они остались открытыми и были похожи на глаза восковой куклы — такие же круглые и тусклые, точно покрытые слюдой. Я мог трогать их пальцами, за­крывать и открывать, и мне не было страшно, потому что в черном, непроницаемом зрачке уже не жил тот де­мон лжи и сомнений, который так долго, так жадно пил мою кровь. Когда меня схватили, я смеялся, и схватившим меня людям это показалось и страшным и диким. Один с отвра­щением отворачивались от меня и отходили в сторону; другие прямо и грозно, с укором на устах, шли на меня, но, когда на их глаза падал мой светлый и веселый взгляд, лица их бледнели, и земля приковывала к себе их ноги. — Сумасшедший, — говорили они, и мне казалось, это слово утешает их, потому что помогает понять загадку: как, любящий, я мог убить любимую — и смеяться. И толь­ко один, толстый, краснощекий и веселый, назвал меня другим словом, и оно ударило меня и затмило в моих гла­зах свет. — Бедный человек! — сказал он с состраданием и без злобы, потому что был толстый и веселый. — Бедный! — Не надо! — крикнул я. — Не надо называть меня так! Не знаю, зачем я кинулся к нему. Конечно, я не хотел ни убивать его, ни трогать, но все эти перепуганные лю­ди, видевшие во мне сумасшедшего и злодея, перепуга­лись еще больше и закричали так, что мне опять стало смешно. Когда меня выводили из комнаты, где лежал труп, я громко и настойчиво повторял, глядя на веселого, толсто­го человека: — Я счастливый! Я счастливый! И это была правда. Когда-то в детстве я видел в зверинце пантеру, пора­зившую мое воображение и надолго полонившую мысли. Она была непохожа на других зверей, которые бессмыс­ленно дремали или злобно смотрели на посетителей. Из угла в угол, по одной и той же линии, с математической правильностью ходила она, каждый раз поворачиваясь на одном и том же месте, каждый раз задевая золотистым боком за один и тот же металлический прут решетки. Хищная острая голова ее была опущена, и глаза смотрели перед собой, ни разу, никогда не поворачиваясь в сторо­ну. Перед ее клеткой целые дни толпился народ, говорил, шумел, а она все ходила, и ни разу глаза ее не обратились к смотрящим. И немногие лица из толпы улыбались; боль­шинство серьезно, даже мрачно смотрели на эту живую картину тяжелого безысходного раздумья и со вздохом отходили. А отойдя, еще раз недоумевающе, пытливо огля­дывались на нее и вздыхали, как будто было что-нибудь общее в судьбе их, свободных людей, и этого несчастного плененного зверя. И когда впоследствии со мной, уже взрослым, люди и книги заговорили о вечности, я вспом­нил пантеру, и мне показалось, что я уже знаю вечность и ее муки. В такую пантеру превратился я в моей каменной клет­ке. Я ходил и думал. Я ходил по одной линии наискось клетки, от угла к углу, и по одной короткой линии шли мои мысли, такие тяжелые, что, казалось, не голову, а це­лый мир ношу я на своих плечах. Только из одного слова состоял он, но какое это было большое, какое мучительное, какое зловещее слово. Ложь — так произносилось это слово. Опять оно, шипя, выползало из всех углов и обвива­лось вокруг моей души, но оно перестало быть маленькой змейкой, а развернулось большой, блестящей и свирепой змеей. И жалила и душила она меня своими железными кольцами, и когда я начинал кричать от боли, из моего открытого рта выходил тот же отвратительный, свистящий змеиный звук, точно вся грудь моя кишела гадами: — Ложь! И я ходил и думал, и перед моими глазами серый, ров­ный асфальт пола превращался в сереющую прозрачную бездну. Ноги переставали ощущать прикосновение к кам­ню, и мне чудилось, что в бесконечной высоте я парю над туманом и мглой. И когда грудь моя исторгала свистящий стон, оттуда снизу — из-под этой редеющей, но непро­ницаемой пелены медленно приносился страшный отзвук. Так медленно и глухо, точно он проходил сквозь тысячеле­тия и в каждую минуту и в каждой частице тумана терял свою силу. Я понимал, что там — внизу — он свистел, как ветер, который срезает деревья, но в мое ухо он входил зловещим коротким шепотком: — Ложь! Этот подлый шепот приводил меня в негодование. Я то­пал ногой но камню и кричал: — Нет лжи! Я убил ложь. И нарочно я отворачивался в сторону, так как знал, что она ответит. И она отвечала медленно, из глубины бездонной пропасти: — Ложь! Дело, как видите, в том, что я жалко ошибся. Женщину я убил, а ложь сделал бессмертной. Не убивайте жен­щины, пока мольбами, пыткой и огнем вы не вырвете из души ее правды! Так думал я и ходил наискосок клетки, от угла к углу! Темно и страшно там, куда она унесла правду и ложь — и я пойду туда. У самого престола сатаны я на­стигну ее, и упаду на колени, и заплачу, и скажу: — Открой мне правду! Но, боже! Ведь это ложь. Там тьма, там пустота ве­ков и бесконечности, и там нет ее и нет ее нигде. Но ложь осталась. Она бессмертна. Я чувствую ее в каждом атоме воздуха, и, когда я дышу, она с шипением входит в мою грудь и рвет ее, рвет! О, какое безумие быть человеком и искать правды! Какая боль! — Спасите меня! Спасите! 14 февраля 1900 г.