Крепкий народ

Последние сто верст поезд шел целых трое суток. Пассажиров то выгоняли за дровами, то заставляли идти пешком на подъемах. Народ был набит везде: на лавках, на полу, под лавками, в уборных, на площадках, на крышах. В последнем вагоне сидел какой-то смешливый парень, который все время что-то рассказывал, а рядом с ним — человек, мучившийся желанием курить. Табак у него был, а спичек во всем вагоне не было ни у кого. — Ведь это что ж, мои матушки, когда же мы домой-то приедем! — сказал он. — Поспеешь. — Курить до смерти хочется. Пешком бы пошел, да мешки эти окаянные! — Не расстраивай компании, — сказал веселый малый. — А мы прошлый раз из Харькова ехали, муку везли, вот горя-то хватили. Приехали на одну станцию, там не пускают в вагон, солдаты едут, так мы трое стуок высидели, а потом по шпалам до узловой, а тут — дождь… Как замесилась у нас эта мука!.. Мокрые все, как черти, и на спине тесто волокем. Смех, ей-богу!.. Так тесто и привезли. — Братцы, нет ли спичек у кого? — Нету. Уж десятый раз спрашиваешь. И так от духоты умираешь. На крыше вагона послышалась какая-то странная возня. — Вот кого пробирает-то, мать честная! — сказал веселый парень, засмеявшись и показав пальцем на потолок, — эти не задохнутся… — Воздуху много… Возня на крыше продолжалась, потом послышался треск, как будто выламывали что-то. — Матушки, уж не жулики ли забрались! — сказал бабий голос откуда-то из-за угла. — Эй, что вы там беспокоитесь? Ай сидеть неловко?.. — Зазябли дюже, чайничком погреться, — сказал совершенно явственно голос сверху, так что все даже удивленно подняли вверх головы. Через минуту вдруг кто-то вскрикнул, точно его ущипнули. А мужичок, глодавший корочку хлеба, испуганно схватился за волосы и удивленно посмотрел вверх. — Что ты? Ай муха укусила? — спросил веселый парень. — Муха… Чтой-то с потолка… Потом еще один вскочил и тоже схватился за макушку, потом, в испуге нагнувшись, стал ожесточенно вытряхивать что-то из волос, как вытряхивают запутавшуюся пчелу. — Что за черт, огонь!.. Откуда ж это? Вдруг с потолка посыпался целый столб искр. Все, давя друг друга, шарахнулись в стороны. — Куда вы! Ай очумели. Баба, ты мне совсем на коленки села. — Прижечь тебя вот так-то, куда угодно сядешь. Огонь, не видишь! — Ну, что ж, что огонь. Значит, так и будешь теперь на мне сидеть? — Мать честная, как сгорим все, вот будет потеха-то! — сказал парень. — Ну, как ни поедешь, все что-нибудь да выйдет. Все, нажимая друг на друга, старались держаться подальше от того места, куда падали искры. Только человек, хотевший курить, стоял с цигаркой и с надеждой и ожиданием смотрел на потолок. — Топить, что ли, стали?.. — Нешто на крыше топят… И кому теперь топить. Искры перестали сыпаться. Все на минуту успокоились. Поезд, скрипя, медленно двигался вперед. Потом остановился на минуту и опять тронулся. — Ну-ну, батюшка, налегни еще раз, — говорил старушечий голос откуда-то из-под лавки. — До последнего издыхания, можно сказать, работаем, — сказал веселый парень, — трое суток вот так едем, а я еще на гармошке сыграть могу. — Народ крепкий… — Мы с фронту когда ехали, думали — не доберемся живыми: уж и на вагоне и под вагоном ехали. А потом сунулись в один поезд, а там белые сидели… Спасибо, на хорошего человека наткнулись: двинул нам по шее два раза и больше ничего. Отпустили. — О, чтоб тебе!.. Опять посыпалось. — Да что они там! Постучи-ка в потолок. Молодой красноармеец, лежавший на верхней полке для вещей, перевернулся на спину и стал каблуками колотить в потолок. — Чего вы там?.. — послышалось с крыши. — Чтой-то от вас огонь сыплется? — О!?. А мы думали — там закрыто. Поверни ручку. — Ах, черт, что делают! — сказал красноармеец. — Что они там? — Да вентилятор выломали и огонь развели, чайник в нем кипятят. — Эй, вы, что сдурели, что ли, — еще сожжете всех! — закричали в вагоне. — Ничего… А то холодно дюже, сил никаких нет. — Идите чай пить, — крикнул с крыши другой голос. — Чай пить… Вот вагон спалишь, вот тебе будет чай. И как черт их пригадал над нашим местом… А податься некуда. Баба, ты мне скоро на голову сядешь! Остальные пассажиры, на которых искры не падали, спокойно сидели и смотрели на потолок. — Нельзя ли огоньку у вас там? — крикнул человек, хотевший курить. — Обходи с парадного ходу… — Эй, дядя, дядя, горишь! — крикнули мужику, у которого, спасаясь, от искр, сидела баба на коленях. Мужик испуганно спихнул бабу с колен. — Ой мать честная!.. вот, домовой, уселась, — через нее портки прожег. — Постой, голубчик, не туши, дай прикурить, ради Христа!.. — Что ты очумел, что ли, — от живого человека прикуривать хочешь! — Посиди целый день не куримши, так от мертвого прикуришь. Поезд уже тащился едва-едва и все время дергал, отчего пассажиры каждую минуту кланялись. — Тетка, что ж не крестишься? — спросил веселый парень. — Зачем? — Что ж зря-то кланяться? Заодно бы уж и помолилась. — Год назад говорили, что пяти месяцев не выдержим, всему крышка будет: дороги станут, народ перемрет, — сказал человек в чуйке, — нет, все еще ползаем. — Отчего так? — Народ крепкий. Поезд вдруг рванул, как бы из последних сил, и остановился. — …Кончился… — сказал кто-то. В дверь вошел человек, обвязанный башлыком, и сказал: — Вылезайте к черту, дальше не пойдет. — Как не пойдет? А куда приехали-то? — Черт ее знает. Никуда не приехали. Дров опять нету. Все стали вылезать. — Эй, ты! — закричали машинисту. — Куда у тебя дрова деваются? С маслом, что ли, их ешь? — С маслом… Накидают хворосту и вези их. На крыше сидели занесенные снегом, обвязанные башлыками, платками, тряпками люди. — Чайку-то нам не оставили? — крикнул веселый парень. — Идите-ка поразмяться, дровец потаскать. Поезд стоял около леса. Начинало темнеть. Поднимался ветер, и среди снежной пустыни слышался только жидкий шум от ветра в высоких соснах. — Какие ж тут, к черту, дрова, что ж мы ему по палочке, что ли, собирать будем? Около деревень, а не около лесу надо останавливаться. — Мы тоже так-то помучились. Сторожка подвернулась, всю и разобрали. Смеху что было! — Вот небось хозяин-то пришел домой щец похлебать… — Смех-смехом, а вот как застрянем, еще подохнем тут с голоду. — Ничего. Зато сами хозяева: воду наливаем, дрова собираем, машинист у нас — малый хороший, — сказал парень и крикнул машинисту: — Эй, дядя, лошадь-то твою поить еще не скоро? А то там на крыше чайник горячий есть. — Ну, сыпь, сыпь за дровами… Мать честная, ну и снег! — сказал красноармеец, бросаясь с насыпи и увязая почти по пояс. — Мягче работать! — крикнул парень, бросаясь вслед за красноармейцем. — Держись организованно! — Так-то вот на фронте пришлось дрова собирать, а мы, братец ты мой, рваные были, кто в чем, как начали нас стрекать откуда-то из пулемета, мы целую ночь в снегу и пролежали, потом встали — у кого нога отморожена, у кого — рука. Потом подкрепление подошло, мы как двинули их!.. Командир наш валенки в снегу увязил, — так босиком как пустится вдогонку! Смеху что было!.. — Нашел! — кркнул кто-то в лесу. В лесу оказались напиленные и сложенные в казаки дрова. Все стали длинной вереницей таскать их к паровозу. — Дядя, прикурил теперь? — спросил веселый парень. — Прикурил… — Ты бы карман огоньку-то с собою взял… да сел бы поближе к паровозу. Какой-то мужик в лапотках и разорванном армяке, толко что принесший свою охапку, стоял перед паровозом и говорил машинисту: — Ты под горку-то хоть когда поедешь, не топи, а то палишь небось вовсю… — Учи еще… Что ж ты палок каких-то приволок! — крикнул машинист на другого. — Вот и вози их тут, чертей. — Сгорят… — Ну садись, садись, едем! — крикнул машинист, высунувшись и поглядев назад вдоль поезда. Пассажиры бросились в вагоны и на крыши. — Чайник-то долили? — крикнул парень на крышу. — Долили… — Вас бы вот около него погреться послать, — сказал недовольно человек в нагольном тулупе, усаживаясь спиной к трубе. — Когда-нибудь дойдет черед и до нас. Когда под мосты проезжать будете, поклониться не забудьте. А то намедни приехал поезд на станцию, троих с крыши сняли, — сами тут, а голов нету. Смех, ей-богу. Под мостом проезжали да зазевались, ну и сняло. — Сам стронешься? Или подпихнуть? — Садись, садись, — недовольно сказал машинист, — и когда этот чертов народ уходится только. — Под горку-то не топи, — озабоченно кркнул из окна мужичок в рваном армяке. — Ежели такая музыка еще года два пройдет, неужто живы будем, не подохнем? — А что ж. Нам только попривыкнуть маленько, а там ничего… Вишь вон… — сказал солдат, обвязанный башлыком, указав на парня, который, уперши одну руку в бок, а другую лихо закинув за затылок, выплясывал перед пожилой женщиной, сидевшей на мешке. — Его пополам разрежь, а он все плясать будет. — Да что ты, домовой, одурел, что ли! — крикнула женщина, когда парень наступил ей на ногу. — Тут плакать в пору, а он… — Тетка, не падай духом… Эй, небесные жители! Разводи огонь, кипяти чайник!