Конец графа Звенигородцева

(Рассказ из жизни большого света) Граф Звенигородцев проснулся в своём роскошном особняке, отделанном инкрустацией, и сладко потянулся. Позвонил… — Вот что… — сказал он вошедшему камердинеру. — Приготовь мне самое дорогое шёлковое бельё и платье от английского портного… Я через часть поеду в баню. Никогда не был в бане — посмотрю, что это такое. Прислуга в доме графа была вышколена удивительно: камердинер действительно пошёл и сделал всё так, как приказал граф. Через час граф Звенигородцев вышел из своего роскошного особняка и, вскочив в дорогой, отделанный инкрустацией автомобиль, крикнул шофёру: — В самые лучшие бани! В дворянские!! Облака пара застилали глаза… Мелькали голые тела, слышался плеск горячей воды, гоготанье… Брезгливо посматривая на эту неприглядную картину, граф лежал на скамье и морщился, когда высокий долговязый парень слишком сильно тёр ему шею. Этот долговязый парень давно уже не нравился графу своей непринуждённостью и фамильярным обращением. Он хватал графа за руки, за ноги, мылил ему голову и часто выкрикивал какое-то непонятное слово «эх-ма!». — Боже ты мой! — думал граф. — Где этот человек получил воспитание?.. Прямо-таки ужасно. Мытьё подходило уже к концу. Граф предполагал сейчас же встать и, даже не поклонившись долговязому человеку, уйти, чтобы этим подчеркнуть в деликатной форме своё неудовольствие. Уже граф, поддерживаемый парнем, поднялся со скамьи… Уже он, окаченный горячей водой, взмахнул руками и отряхнул миллион светлых брызг… Уже… Как вдруг произошло что-то до того тяжёлое, до того кошмарное — чего не могло бы предположить самое разнузданное воображение: парень неожиданно изловчился и, хлопнув графа по белой изящной спине, с хладнокровием истого бретёра сказал: — Будьте здоровы! Граф вздрогнул, как благородный конь, которому вонзили в бока шпоры, повернул своё исковерканное гневом лицо и грозно вскричал: — Эт…то что такое?! — Будьте здоровы, говорю, ваше сиятельство! — повторил негодяй, делая иронический поклон. — А-а, негодный… Зная, кто я такой, ты позволяешь себе то, что смывается только кровью?!! Я не убиваю тебя, как собаку, только потому… И сделав над собой страшное усилие, граф отчеканил более спокойным голосом: — Милостивый государь! Завтра мои свидетели будут у вас. Ваше имя? — Алёша, ваше сиятельство. Так пусть меня и спросят, если помыться али что. В это время я завсегда тут. На чаёк бы с вас. Эта убийственная ирония, это последнее оскорбление уже не произвело на графа никакого впечатления… Он молча повернулся и вышел в предбанник. Вызов был сделан, и всё неприличие и бестактность противника не могли задеть теперь графа. Сжав губы и нахмурившись, граф быстро оделся, вышел, вскочил в свой элегантный автомобиль и помчался к своему другу барону Сержу фон Шмиту. Барон фон Шмит тоже жил в богатом особняке, отделанном морёным дубом и бронзой. — Серж, — с наружным спокойствием сказал граф, хотя подёргивание губ выдавало его внутреннее волнение. — Серж! Я сегодня был оскорблён самым тяжёлым образом и вызвал оскорбителя на дуэль. Ты будешь моим секундантом? — Буду. Граф рассказал всё происшедшее барону, который молча выслушал его и потом спросил: — Слушай… А вдруг он не дворянин? Граф похолодел. — Неужели… Ты думаешь… — Весьма возможно… Тогда ясно — тебе с ним драться нельзя. — Боже! Но что же мне делать?! — Видишь ли… если он не дворянин — тебе нужно было сейчас же после нанесения оскорбления выхватить шпагу и убить подлого хама на месте, как бешеную собаку… — Что ты такое говоришь: выхватить шпагу! Откуда же её выхватить, если я был совершенно голый? Да если бы я был одет — не могу же я носить шпагу при сюртуке от лучшего английского портного? — Тебе нужно было задушить его голыми руками, как собаку. — О, Господи! — застонал граф, хватаясь за голову холёными руками. — Но, может быть, он — дворянин? Ведь бани-то дворянские? — Будем надеяться, мой бедный друг, — качая головой, прошептал барон. На другой день барон поехал по данному графом адресу, нашёл оскорбителя и, сухо поздоровавшись, имел с ним долгий горячий разговор. Когда он возвращался в свой особняк к ожидавшему его графу, лицо его было сурово, губы сжаты, а брови нахмурены. Он легко взбежал по лестнице, остановился на секунду у дверей своего роскошного кабинета морёного дуба, пригладил волосы и с холодным лицом вошёл… — Ну, что?! — бросился к нему граф, протягивая трепещущие руки. Барон отстранил его руки, свои засунул в карманы и медленно отчеканил: — Вы получили оскорбление действием от наглого мещанина и не сделали того, что должен был сделать человек вашего происхождения: не убили, его, как собаку. — Он мещанин?! — болезненно вскричал граф, закрывая лицо руками. — Да-с! Мещанин… И трус, вдобавок. По крайней мере, он сейчас же испугался, струсил и стал просить извинения. Говорил, что у них такой обычай — хлопнуть по спине на прощанье… Вы не убили его, как собаку, на вашей спине ещё горит оскорбительный удар… Граф! Прошу оставить мой дом… Не считайте больше меня своим другом. Я не могу протянуть руки опозоренному человеку. Граф застонал, схватился изящными руками за голову и, не оправдываясь, выбежал из кабинета… Он долго бродил по городу, потрясённый, уничтоженный, с искажённым горем и страданием лицом. Запёкшиеся губы шептали: — За что? За что на меня это обрушилось? Потом его потянуло к людям. Он кликнул извозчика и велел ехать в роскошный особняк княгини Р. …Лакей, одетый в дорогую ливрею, расшитую золотом и инкрустацией, преградил ему путь. — Не принимают! Граф удивился. — Как не принимают? Сегодня же приёмный день? — Да-с, — нагло сказал сытый лакей, перебирая инкрустации на своей ливрее. — Приёмный день, но вас не приказано принимать. Граф застонал. — Вот что, голубчик. На тебе сто рублей — только скажи мне правду: барон фон Шмит был сейчас у вас? — И сейчас сидят, — осклабился лакей. — Эх, ваше сиятельство… Нешто можно так? Нужно было убить его, как собаку!.. А ещё дворяне… — И этот знает, — болезненно улыбнулся граф, вскочил на извозчика и, взглянув на свои золотые часы с инкрустацией, крикнул извозчику: — К невесте! Невеста графа, княжна Нелли Глинская, жила с родителями в изящном особняке и очень любила графа. — Нелли, — шептал граф, подгоняя извозчика. — Милая Нелли… Только ты меня поймёшь, не осудишь… Он подъехал к воротам изящного особняка князей Глинских и радостно вскрикнул: из ворот как раз выходила Нелли. — Нелли! Нелли! — крикнул граф гармоничным голосом. — Нелли!.. Невеста радостно вскрикнула, но сейчас же отступила и, подняв руки на уровень лица, пролепетала: — Нет, нет… не подходите ко мне… я не могу быть вашей… — Нелли?!! Почему?!! Она сказала дрожащими губами: — Я могла принадлежать чистому, незапятнанному человеку, но вам… на теле которого горит несмываемое оскорбление… Не оправдывайтесь! Барон мне всё рассказал… — Нелли! Нелли!! Пойми меня… Что же я мог сделать?! — Что? Вы должны были выхватить шпагу и заколоть оскорбителя, как бешеную собаку!! — Нелли!! Какую шпагу? Я ведь был совсем… без всего… С криком ужаса и возмущения закрыла ручками пылающее лицо Нелли и — скрылась в воротах. — Один… — с горькой улыбкой прошептал граф. — Всеми брошенный, оставленный, презираемый… Кровно оскорблённый… На лице его засияла решимость. Пробила полночь… Роскошный особняк графа Звенигородцева был погружён в сон, кроме самого графа. Он сидел за старинным письменным столом, украшенным инкрустацией, и что-то писал… На губах его блуждала усталая улыбка… — Нелли, — шептал он. — Нелли… Может быть, сейчас ты поймёшь меня и… простишь! Он заклеил письмо, запечатал его изящной золотой печатью и поднёс руку с револьвером к виску… Грянул выстрел… Граф, как сноп, рухнул на ковёр, сжимая в руках дорогой револьвер с инкрустацией…