Канитель

— Подсудимый Шишкин! За что вы ударили палкой по темени потерпевшего Мирона Заявкина? — За то, что он, господин судья, непочтительно отозвался о моей жене. — Как же он о ней отозвался? — Он назвал ее «женственной». — Да позвольте! Разве же это обида для женщины, если назвать ее женственной?! — А что ж, по-вашему, комплимент, что ли? — По-моему, комплимент. — Мерси вас за такое юридическое постановление. А я нахожу, что это обида — назвать человека женственной… — Почему же? — Потому что женственная, это я понимаю, что на самом деле значит… это значит: дура. Это жестокое определение могло бы быть использовано даже как эпиграф к моему рассказу, но я не хочу делать этого, потому что не в моих правилах обижать женщин. Лучше и справедливее будет, если я искренне, просто и без утайки расскажу все, что знаю об отношениях Софьи Григорьевны к Матильде Леонидовне… Первое мое знакомство произошло у Перевозовых. Меня подвели к живописной группе, состоявшей из двух женщин, причем брюнетка положила голову на плечо светловолосой, а светловолосая нежно держала узкую красивую руку брюнетки в своих пухлых ручках. В них было много женственности, в этих двух очаровательных куколках. — Очень приятно, — ласково признался я. — Я вижу, что вы обе очень дружны. — О-о! — засмеялась блондинка, — если я узнаю, что вы обидели Софью Григорьевну, я вам нос откушу. — Если бы вы осмелились хоть взглядом оскорбить при мне Матильду Леонидовну, — поддержала брюнетка, целуя подругу в щеку, — я бы вам выколола оба глаза своей шляпной булавкой. — Да, я вижу, ссориться мне с вами не расчет. Давайте лучше дружить! Обе залились жемчужным смехом: — Давайте. Мы любим таких простых ребят, как вы. Я ответил не менее приветливо: — Девицы, подобные вам, всегда были близки моему измученному сердцу. — Мы не девицы. Мы дамы. — Успели уже?! — удивился я. — И кто вас так гонит, не понимаю? Мужья-то, по крайней мере, хорошие, или как? — У Сонечки муж хороший, — сказала Матильда Леонидовна, — а мой так себе. — Тилли! И тебе не стыдно так говорить о своем муже? Не верьте ей, у нее муж тоже хороший. — Нет, уж я лучше буду верить. Так как Матильда Леонидовна говорит, что ее муж «так себе», то я с этого момента начинаю за ней ухаживать, хи-хи! — Соня, — обернула к подруге Матильда Леонидовна свое розовое как весенний закат личико, — можно, чтобы он за мной ухаживал? — Можно, — милостиво согласилась Софья Григорьевна. Мы все трое сплели наши руки, и с того времени я всем сердцем прилепился к этим милым добросердечным безделушкам. Через неделю я был уже у Матильды Леонидовны своим человеком: возился с крохотной дочкой, доставал билеты в театр и если не виделся с ней каждый день, то по телефону мы разговаривали утром, в обед и вечером. Однажды звоню: — Алло! Это вы, Матильда Леонидовна? — Я?! Кто говорит? — Заведующий воспитательным домом. У нас освободилась вакансия… Не отадите ли свою дочку? — А, чтоб вас дождем намочило! Не можете без глупостей. Здравствуйте. Послушайте! У меня плохое настроение, и мне скучно. — Ваша скука нынче же будет истерзана, разорвана в клочки и развеяна по ветру. У меня есть ложа в цирк — хотите? — Вот это мысль, — обрадовалась Матильда Леонидовна. — А кто будет? — Кроме нас? Софью Григорьевну сманю и брата Перевозовой. Маленькая пауза. — Ах так?.. Да-а… Но там, вероятно, в ложе вчетвером тесно. Нет, уж поезжайте лучше без меня. — Да ведь ложа на четыре персоны!!.. — Да-а… На четыре. Ну, возьмите кого-нибудь четвертого. Мадам Перевозову, что ли… — Однако ведь вы хотели поехать. — Хотела, а теперь раздумала. — В чем дело?! — Отстаньте. Если бы вы знали, как вы мне все надоели… Треск. Отбой. Странно. Вызываю другой номер: — Это Софья Григорьевна? — Да. Кто говорит? — Агент сыскного отделения. Послушайте, Софья Григорьевна… Что побудило вас срезать ридикюль у купеческой вдовы Талдыкиной? Вы сознаетесь в этом? — Что-о-о?!.. Фу ты, как вы ловко меняете голос. Здравствуйте. Что поделываете?.. — Сижу дома, пью чай. Сейчас только беседовал с вашим другом. — С кем? — Да с Матильдой же Леонидовной!! — А-а… А вы все еще ее верный рыцарь? Удивляюсь, как это она позволяет вам звонить ко мне. — Тетенька, что с вами?! Откуда такие слова?! Ведь Матильда Леонидовна так вас любит… — Ах, слушайте, не будьте ребенком! «Любит, любит». Я была такая же глупая, как вы, верила всему этому свято, но… — Но?! — Как я могу хорошо относиться к человеку, который готов меня в ложке воды утопить… — Софья Григорьевна! Милый друг! Я ушам своим не верю. Матильда Леонидовна такой добрый, мягкий парень… — Ну, вот и целуйтесь с этим мягким парнем, а я… Трубка звякает. Мертвое молчание. Зеркала напротив нет, но я и так чувствую, что лицо у меня глупое. Вечером узнал доподлинно: только вчера произошла тяжкая ссора из-за того, кому продавать на благотворительном вечере цветы и кому — программы. То ли, кажется, Матильда хотела «сидеть на программах», а Софья «на цветах», то ли наоборот, — точно мне не удалось выяснить. Ну, поссорились и поссорились. Жаль, но мало ли кто ссорится. Во всяком случае, они и порознь настолько милы, что я могу продолжать свою дружбу с каждой отдельно. А как, спрашивается, наилучше продолжать с женщиной дружбу? Очень просто: ругать ее врага. Немного это, как будто, нечестно, но отчего не сделать хорошему человеку приятное. Я добрый. Был у Софьи Григорьевны на обеде. Встретила она меня так радостно, что я был тронут. Усадила в кресло, и первый вопрос ее был: — Встречаете ли Матильду Леонидовну? — Вы спрашиваете об этой розовой невыпеченной булке? Нет, признаться, я этой размазни не видел два дня. На лице Софьи Григорьевны мелькнуло выражение ужаса: — Вы с ней поссорились?! — Нет, — слегка удивился я. — Это вы с ней поссорились. — А вы, значит, по-прежнему в хороших отношениях? — Д… ддда… А что? — И вам не стыдно так отзываться о бедной Тилли?! Вот, говорят, женщины злоязычны. Куда нам до вас! Обождите, — Тилли сейчас приедет, я ей расскажу, как вы… — Куда приедет?! — На обед. Ко мне. Чего это вы так всполохнулись? — А ваша… взаимная… ненависть?! — Ну, вы тоже скажете — ненависть! Тилли, в сущности, очень хороший человек, только вспыльчива свыше меры. Порох! Да вот и она… Они стояли передо мной ласково, любовно обнявшись: головка блондинки тихо покоилась на плече брюнетки, а рука брюнетки нежно обняла полную талию блондинки. — Ах, господа! — радостно говорил я. — Сегодня для меня Пасха. Я так рад!.. Давно бы так, мои милые чудесные девушки. Если бы я был другого пола, — я расцеловал бы вас обеих прямо в мордочки. Обе лучезарно засмеялись. — Черт с вами, целуйте. Сколько было в этой грубой фразе мило-интимного, вечно женственного. На картинной выставке встретился с Софьей Григорьевной. — Здравствуйте, Софья, что по-гречески значит Мудрость! Целую вечность не виделись. Я, чай, дня три не целовал вашего носика. — Полно врать. Вы его раньше не целовали. — Все равно — хотел. Она поглядела в сторону и спросила: — Матильду Леонидовну встречаете? — Вчера. Вскользь. Просила передать вам тысячу приветов. — Она мне передала привет?! — странным дрогнувшим голосом спросила Софья Григорьевна. — М… да, — не совсем уверенно подтвердил я. Сказал я о привете на всякий случай. Виделись мы с Матильдой буквально на лету, и я даже не расслышал, что она мне крикнула с экипажа. — Да, она… Этого. Кланялась вам. — Ну, это уж, знаете, наглость, — закипела вдруг Софья Григорьевна. — После того, что она позволила в отношении меня, — передавать поклоны — это я считаю форменным издевательством!!! — Поссорились?! — простонал я. — Ах, вы и не знаете. Только нынче на свет родились?! Весь город возмущен ее подлым поступком со мной на аукционе… Неужели вы ее еще не раскусили?! — Да, — вяло поддержал я. — Она, действительно, тяжелый человек. В ней есть что-то, как бы это сказать: змеиное! — Ага, и вы заметили?! — Да, да, — уныло пополз я дальше. — У нее темперамент заменяется всегда резким, рвущим барабанные перепонки визгом. Визжит, визжит, а что толку? Заехал к Матильде Леонидовне выпить стакан чаю и для укрепления дружбы ругнуть Софью Григорьевну. Это, по моему мнению, должно было очень освежить застоявшуюся атмосферу. Еще в передней радостно закричал: — Здравствуйте, цветочек! Все хорошеете? А я недавно видел эту выдру, Соньку… Боже, как она подурнела! Черная, страшная. — По-вашему, она выдра?! — звонко расхохоталась Матильда Леонидовна. — А вот мы ее сейчас сами спросим… Сонечка! Разве ты похожа на выдру? Давай булавку, мы ему сейчас язык наколем… Ей-Богу, он нахал. Тебя называет выдрой, меня — змеей, у которой темперамент заменяется визгом, рвущим барабанные перепонки. Хорош!! Вышедшая из другой комнаты «Сонечка» обвила рукой талию хозяйки, а та положила ей золотистую головку на плечо, и они слились в такую прелестную женственную группу, что всякий другой на моем месте пришел бы в восторг. Я опустился бессильно в кресло и тихо сказал: — Сколько в вас женственности… Вы так напиханы этой женственностью, что она лезет у вас из глаз, изо рта, из ушей… Поменьше бы женственности, а? Хорошо бы было, роскошно было бы! Но если уж вы настолько женственны, то оставьте хоть меня в покое, или устройте меня так, чтобы я был вне всего этого… Поймите, что я настолько неповоротлив, что не могу угнаться за всеми вашими прихотливыми изгибами, поворотами и бросаниями из одной крайности в другую. Я прошу, я, наконец, требую, чтобы периоды ссор отмечались какими-нибудь внешними признаками: ленточку черную на шею себе нацепляйте или флаг на крыше вашего дома выбрасывайте, чтобы я мог безошибочно руководствоваться. Нельзя же так — поймите вы меня!!! Они стояли передо мной, сияющие молодостью, красотой и женственностью, любовно прильнув друг к другу, и смотрели на меня с любопытством и удивлением. — Какой смешной! — сказала белокурая. — Да… Неужели он думает, — подхватила черная, — что мы теперь еще когда-нибудь поссоримся?! — За то, что вы такой нехороший, достаньте нам два билета на «Дон-Кихота». — Слушаю-с! Прикажете рядом или в разных сторонах? — Почему в разных? Вот глупый! — Ничего не глупый. Не забывайте, что спектакль еще через четыре дня…