Камоэнс. Драматическая поэма

Тесная горница в большом лазарете лиссабонском: стены голы; кое-где обвалилась штукатура; с одной стороны стол с бумагами и стул; с другой большие кресла и за ними, ближе к стене, полуизломанная кровать. На ней лежит Камоэнс и спит; к кровати, прислонен меч; над изголовьем висит на стене лютня, покрытая пылью. С правой стороны дверь, — Входит дон Иозе́ Квеведо вместе с смотрителем госпиталя. У последнего за поясом связка ключей, под мышкой большая книга. Ой, ой, как высоко! Неужто выше Еще нам подыматься? Нет, пришли. Ну, слава богу! я почти задохся… Так здесь он? Здесь. Вот, сами посмотрите, Что у меня записано в реестре: Дон Лудвиг Камоэнс, десятый нумер — И на двери десятый нумер; это он. Ну, хорошо. Да разве боле ты Об нем не знаешь? Нет. И никогда Об нем не слыхивал и не имеешь Об нем понятия? Какое тут Понятие! Лишь был бы только нумер. Что нам до имени, что нам до слухов? Дон Лудвиг Камоэнс, десятый нумер — И все тут; так записано в реестре. Ты человек, я вижу, аккуратный; И книги у тебя в порядке... Боже! В какой тюрьме он заперт; как темно, Тесно́, нечисто! Стены голы; окна С решетками, и потолок так низок, Что душно. Здесь до си́х пор сумасшедших Держали: но ему так захотелось Быть одному, а этот нумер был Никем не занят — так его сюда я И перевел. К безумным? поделом! Ты поступил догадливо; я вижу, Ты расторопный человек. Я всех бы Проклятых этих стихотворцев запер В дом сумасшедших. Тише! Кто лежит Там на кровати? уж не он ли? Он Синьор; он спит... Я разбужу. Не трогай; Я подожду; пока он сам проснется. Так оставайтесь с богом здесь; а я Пойду: есть дело... Хорошо, поди — И вот тебе за труд. Благодарю, Синьор. Итак, я наконец его Нашел. Трудненько было мне сюда Карабкаться, и рад я, что могу Немного отдохнуть. Когда б не сын, Моя нога сюда не забрела бы; Да мой пострел совсем рехнулся; горе Мне с ним великое; не знаю сам, Что делать; с отвращеньем смотрит он На наше ремесло и не проценты Считает — стопы, да стихи плетет, Да о венках лавровых беспрестанно И сонный и несонный бредит. Денег Ему не надобно; всё для него Равно, богач ли он иль нищий; мне, Отцу, не хочет подражать, а вслед За Камоэнсом рвется... Вот тебе Твой Камоэнс, твой образец: изволь Им любоваться! здесь, в госпитале, В отрепье нищенском лежит с своими Он лаврами, — седой, больной, иссохший, дряхлый, Безглазый, всеми брошенный, великий Твой человек, твой славный Лузиады Певец, сражавшийся перед Ораном И перед Цейтою. Вот полюбуйся; Он в доме сумасшедших, позабыт Людьми, и все имущество его — Покрытый ржавчиною меч да лютня Без струн... Зачем он жил? и что он нажил? Дон Лудвиг Камоэнс, десятый нумер, И всё тут — так записано в реестре... А я, над кем так часто он, бывало, Смеялся, я, которого ослом, Телячьей головой он называл, Который на́ вес продаю изюм, Да виноград, да в добрые крузады Мараведисы превращаю, я — Я человек богатый, свеж, румян И пользуюсь всеобщим уваженьем; Три дома у меня, и в море пять Галер отправлено с моим товаром: За славой он пошел, я за прибытком, И вот мы оба здесь. Пускай его Мой сын увидит и потом свой выбор Пускай сам сделает. За тем-то я Сюда и взлез; пускай расскажет сыну Сам этот сумасброд, какому вздору Пожертвовал он жизнию своею... Он шевелится, охает, открыл Глаза... Мой сон опять был на минуту; То был не вечный сон, конец всему, Не смерть, а только призрак смерти... Кто здесь? Неужто человек? Здесь? Человек? У Камоэнса?.. Кто ты, друг? Чего Здесь ищешь? Ты ошибся... Нет, синьор, Я вас искал, и дело мне до вас. Ах да, я и забыл, что я пишу Стихи! Вы, может быть, синьор, хотите Стихов на свадьбу иль на погребенье? Иль слов для серенады? Потрудитесь Порыться там в бумагах на столе — Там всякой всячины довольно. Я Беру недорого. Реаля два, Не боле, за пиесу. Нет, синьор, Не то… Так, может быть, хотите вы, Чтоб я для вас особенные сделал Стихи? Нет, государь мой, я не в силах: Вы видите, я болен; я едва Таскаю ноги. Нет ни чувств, ни мыслей; Что у меня найдется, тем и рад; Извольте взять любое из запаса. Не за стихами я сюда пришел. Всмотрись в мое лицо, дон Лудвиг; разве Не узнаешь меня? Синьор, простите, Не узнаю. Не может быть; ты должен Меня узнать. Не узнаю, синьор. В Калвасе мы ходили вместе в школу. Мы? Да, в Калвасе. Мы частенько там Друг с другом и дирались, и порядком Ты иногда отделывал меня. Подумай — вспомнишь; мы знакомы с детства. Синьор, прошу вас не взыскать; я стар, И голова моя слаба; никак Не вспомню, кто вы. Боже мой, но, верно, Меня узнаешь ты, когда скажу. Что я Иозе́ Квеведо Кастель Бранка, Сын крестной матери твоей, Маркитты? Иозе́ Квеведо ты? Да, я Иозе́ Квеведо — тот, которого, бывало, Ты называл телячьей головою, Которого так часто ты... Чего ж Ты ищешь здесь, Иозе́ Квеведо? Как Чего? Хотелось мне тебя проведать, Узнать, как поживаешь. Правду молвить, Мне на тебя невесело смотреть. Ты худ, как мертвый труп. А я — гляди, Как раздобрел. Так все идет на свете! Кто на ногах — держись, чтоб не упасть. Идти за счастьем скользко... Правда, скользко. Вот ты теперь в нечистом лазарете, Больной полумертвец, безглазый, нищий, Оставленный... Зачем, Иозе́ Квеведо, Считаешь ты на лбу моем морщины И седины на голове моей, Дрожащей от болезни? Не сердися, Друг, я хотел сказать, что времена Переменяются, что вместе с ними Переменяемся и мы. Теперь Ты уж не тот красавчик, за которым Так в старину все женщины гонялись, С которым знать водила дружбу, — ты Не прежний Камоэнс. Не прежний, правда! Но пусть судьбой разрушена моя Душа, пускай все было то обман, Чему я жизнь на жертву добровольно Принес, — поймешь ли это ты? Моим Судьей быть может ли какой-нибудь Квеведо? Вот еще! Как горд! когда б Не сын, тебе я крылья бы ошиб. Твои слова уж чересчур суровы; Другого я приема ожидал От старого товарища. Но, правда, Ты болен, иначе меня бы встретил Ты дружелюбней. Нам о многом прошлом Друг с другом можно поболтать. Ведь детство Мы вместе провели; то было время Веселое... Ты помнишь луг за школой, Где мы, бывало, в мяч играли? Помнишь Высокий вяз... кто выше взлезет? Ты Всегда других опережал. А наша Игра в охоту — кто олень, кто псарь, А кто собаки... то-то было любо: Вперед! крик, лай, визжанье, беготня... Что? помнишь? Помню. А походы наши В соседний сад, и там осада яблонь, И возвращение домой с добычей? А иногда с садовником война И отступленье? Да; то было время Веселое! Мы были все народ Неугомонный. Да, лихое, племя! А наш крутой пригорок, на котором Лежала груда камней? Он для нас Был крепостью; ее мы брали штурмом, И было много тут подбитых глаз И желваков... Вот этот мой рубец Остался мне на память об одном Из наших подвигов тогдашних... Правду Сказать, не раз могла потеха стоить Нам дорого. Вот, например, морской Поход наш по реке. Мы все устали И воротились; ты ж один... Да, мне Казалось, что вдали передо мной Был новый, никогда еще никем Не посещенный свет; во что б ни стало К нему достигнуть я решился; сила Теченья мне препятствовала долго Мой замысел исполнить; наконец Ее я одолел и вышел гордо На завоеванный, желанный берег... О, молодость! о, годы золотые!.. Дай руку мне! ты знаешь, мы с тобою В то время не были друзьями: ты Казался — но, быть может, не таков ты, Каким тогда казался нам... Ну, дай же Мне руку: в детстве ты со мной играл, Со мной делил веселье; а теперь Туманный вечер мой ты осветил Воспоминанием прекрасной нашей Зари... Я так одни — хотя б ты был И злейший враг мой, мне тебя теперь Обнять от сердца должно... Ну, скажи же, Как жил ты, что с тобой происходило С тех пор, как мы расстались? Мне отец Велел науки кончить и покинуть Калвас и в Фигуэру ехать. Там Иная сказка началась: пришлося Не об игре уж думать — о работе. Меня судьба перевела в Коимбру, Святилище науки; там впервые Услышал я Гомера; мантуанский Певец меня гармонией своей Пленил, и прелесть красоты Проникла душу мне; что в ней дотоле Невидимо, неведомо хранилось, То вдруг в чудесный образ облеклось; Что было тьма, то стало свет, и жизнью Затрепетало все, что было мертвым; И мне во грудь предчувствие чего-то Невыразимого впилося... Я, Признаться, до наук охотник был Плохой. Отец меня в сидельцы отдал Знакомому купцу; и должно правду Сказать, уж было у него чему Понаучиться: он считать был мастер. А ты? Промчались годы, в школе стало Мне тесно; я последовал влеченью Души — увидел Лиссабон, увидел Блестящий двор, и короля во славе Державного могущества, и пышность Его вельмож... Но я на это робко Смотрел издалека и, ослепленный Блистательной картиною, за призрак Ее считал. Со мной случилось то же Точь-в-точь, когда на биржу в первый раз Я заглянул и там увидел горы Товаров... В это время встретил я Ее... О боже! как могу теперь, Разрушенный полумертвец, снести Воспоминание о том внезапном, Неизглаголанном преображенье Моей души!.. Она была прекрасна, Как бог в своей весне, животворящей И небеса и землю! И со мной Случилось точно то ж. У моего Хозяина была одна лишь дочь, Наследница всему его именью; Именье ж накопил себе старик Большое; мудрено ли, что мое Заговорило сердце? О святая Пора любви! Твое воспоминанье И здесь, в моей темнице, на краю Могилы, как дыхание весны, Мне освежило душу. Как тогда Все было в мире отголоском звучным Моей любви! каким сияньем райским Блистала предо мной вся жизнь с своим Страданием, блаженством, с настоящим, Прошедшим, будущим!.. О боже! боже!.. Отцу я полюбился; он доволен Был ловкостью моей в делах торговых И дочери сказал, что за меня Ее намерен выдать; дочь на то Сказала: «воля ваша», и тогда же Нас обручили... О, блажен, блажен, Кому любви досталася награда!.. Мне не была назначена она. Нас разлучили; в монастырской келье Младые дни ее угасли; я Был увлечен потоком жизни; в буре Войны хотел я рыцарски погибнуть, Сел на коня и бился под стенами Марокко, был на штурме Цейты; Из битвы вышел я полуслепым, А смерть мне не далась. Со мною было Не лучше. Я с женой недолго пожил: Бедняжка умерла родами... Сильно По ней я горевал... Но мне наследство Богатое оставила она, И это, наконец, кое-как стало Моей отрадой. Все переживешь На свете... Но забыть?.. Блажен, кто носит В своей душе святую память, верность Прекрасному минувшему! Моя Душа ее во глубине своей, Как чистую лампаду, засветила, И в ней она поэзией горела. И мне была поэзия отрадой: Я помню час, великий час, меня Всего пересоздавший. Я лежал С повязкой на глазах в госпитале; Тьма вкруг меня и тьма во мне... И вдруг — сказать не знаю — подошло, Иль нет, не подошло, а подлетело, Иль нет, как будто божие с небес Дыханье свеяло — свежо, как утро, И пламенно, как солнце, и отрадно, Как слезы, и разительно, как гром, И увлекательно, как звуки арфы, — И было то как будто и во мне И вне меня, и в глубь моей души Оно вливалось, и волшебный круг Меня тесней, теснее обнимал; И унесен я был неодолимым Могуществом далеко в высоту... Я обеспамятел; когда ж пришел В себя — то было первая моя Живая песня. С той минуты чудной Исчезла ночь во мне и вкруг меня; Я не был уж один, я не был брошен; Страданий чаша предо мной стояла, Налитая целебным питием; Моя душа на крыльях песнопенья Взлетела к богу и нашла у бога Утеху, свет, терпенье и замену. Мне посчастливилось; свое богатство Удвоил я; потом ушестерил... А ты как? Что потом с тобой случилось? Я в той земле, где схоронил ее, Не мог остаться. Вслед за Гамой славный Путь по морям я совершил, и там, Под небом Индии, раздался звучно В честь Португалии мой голос: он Был повторен волнами Тайо; вдруг Услышала Европа имя Гамы И изумилась; до пределов Туле Достигнул гром победный Лузиады. А много ль принесла тебе она? У нас носился слух... Мне принесла Гонение и ненависть она. Великих предков я ничтожным внукам Осмелился поставить в образец, Я карлам указал на великанов — И правда мне в погибель обратилась: И то, что я любил, меня отвергло, И что моей я песнию прославил, Тем был я посрамлен — и был, как враг, Я Португалией моей отринут... Я муж, и жалобы я ненавижу; Но всю насквозь мне душу эта рана Прогрызла; никогда не заживет Она и вечно, вечно будет рвать Меня, как в оный миг разорвала, Когда отечество так беспощадно От своего поэта отреклося. Ну, не крушись; забудь о прошлом; кто Не ошибается в своих расчетах? Теперь не удалось — удастся после. И для меня однажды солнце счастья Блеснуло светлою зарей. Когда Король наш Себастьян взошел на трон, Его орлиный взор проник в мою Тюрьму, с меня упала цепь, и свет И жизнь возвращены мне были снова; Опять весна в груди моей увядшей Воскресла... но то было на минуту: Все погубил день битвы Алькассарской. Король наш пал великой мысли жертвой — И Португалия добычей стала Филиппа... Страшный день! о, для чего Я дожил до тебя! Да, страшный день! Уж нечего сказать! И с той поры Все хуже нам да хуже. Бог на нас Прогневался. По крайней мере, ты Похвастать счастием не можешь. Солнце Мое навек затмилось, и печально Туманен вечер мой. Забыт, покинут, В болезни, в бедности я жду конца На нищенской постели лазарета. Один мне оставался друг — он был Невольник; иногда я называл Его в досаде черною собакой. Но только что со мной простилось счастье, Он сделался хранителем моим: Он мне служил, и для меня работал, И отдавал свою дневную плату На пищу мне. Когда ж болезнь меня К постели приковала, день и ночь Сидел он надо мной и утешал Меня отрадными словами ласки, И, сам больной, по улицам таскался За подаянием для Камоэнса. И наконец, свои истратив силы, Без жалобы, без горя, за меня Он умер — черная собака!.. Бог То видел с небеси... Покойся, друг, Последний друг мой на земле, в твоей Святой могиле! там тебе приютно, А на земле приюта не бывает. Теперь пора мне к делу приступить. Сердечный друг, тебе удел нелегкий Достался, нечего сказать! Ты славил Отечество, и чем же заплатило Оно тебе за славу? Нищетой. С надеждами пошел ты в путь, а с чем Пришел назад? Ровнехонько ни с чем. И вот теперь, при нашей поздней встрече, Когда твою судьбу сравню с моею, То, право, кажется — не осердися, — Что выбор мой сто раз благоразумней Был твоего. Вот видишь, я богат; По всем морям товар мой корабли Развозят; а бывало, на меня Смотрел ты свысока. Сказать же правду, Хоть лаврами я лба и не украсил, Но, кажется, что на́ вес мой барыш Тяжеле твоего... Ты в барышах — Не спорю. Но на свете много есть Вещей возвышенных, не подлежащих Ни мере, ни расчетам торгаша. Лишь выгодой определять он может Достоинство; заметь же это, друг: Лавровый лист скупать ты на́ вес можешь, Но о венках лавровых не заботься. Уж не смеется ль он над нашим званьем?.. Постой, уж попадись ко мне ты в руки, Я отплачу тебе порядком. Ты Обиделся, я вижу; а в тебе Я искренно участье принимаю. Да я и с просьбою пришел; послушай, Оставь ты лазарет свой, сделай дружбу, Переселись ко мне; мой дом просторен; Чужим найдется много места в нем, Не только что друзьям. Ну, Камоэнс, Не откажи мне; перейди в мой дом; Ты у меня свободно отдохнешь От прошлых бед, и мой избыток Охотно я с тобою разделю... Не слышишь, — что ли, Камоэнс? Что? что Ты говоришь? Меня к себе, в свой дом Зовешь? Да, да! К себе, в свой дом, тебя Зову. Согласен ли? Жить у тебя? Но, может быть, ты думаешь, Квеведо... Нет, нет! твое намеренье, я в этом Уверен, доброе — благодарю; Но мне и здесь покойно: я доволен; Нет нужды мне тебя теснить; да в этом И радости не будет никакой: О радостях давно мне и во сне Не грезится. Меня ты потеснишь? Помилуй, что за мысль! Ты мне, напротив, Полезен можешь быть; я от тебя Жду помощи великой. От меня? Ждешь помощи? И я могу тебе Полезен быть? я? я? мечтатель жалкий, Который никому и ни на что Не нужен был на свете и себя Лишь только погубить умел? Квеведо, Не шутишь ли? Какая шутка! Сам Ты рассуди; дал бог мне сына — ну, Уж нечего сказать, таких немного, Каков мой Васко; он до этих пор Был радостью моей, и я им хвастал И уж заране веселил себя Надеждою, что он мое богатство, Которому всему один наследник, Удвоит, мне, как должно, подражая, — Ан нет, иначе вышло на поверку: Отцовским званьем он пренебрегает, В проклятые зарылся пергаме́нты, Ударился в стихи, в поэты метит. Безумство! жалкий бред! Я то же сам Ему пою; да он не верит. Музы — Ему отец, и мать, и все земное Его богатство. Так мечтают все Они, но то обман... Напрасно я Увещевал его: он слов моих И понимать не хочет. Видишь ли теперь, Как много мне ты можешь быть полезен, Дружище? Укажи ему на твой Пример, пускай узнает он, как ты, Его достойный образец, был щедро От света награжден; пусть Камоэнса Увидит он в госпитале, больного, В презренье, в нищете, быть может... Так Пускай меня увидит он! Пришли Его сюда; я вылечу его От гибельной мечты. Слепец! безумец! Ненужною доселе жизнь свою Я почитал; теперь мне все понятно: Им пугалом должна служить она! Так ты его остережешь? спасешь? Остерегу, спасу... Пришли его Сюда... Он недалёко; крылья имя Твое придаст ему; через минуту Он будет здесь; и вместе с ним в мой дом Пожалует желанный гость — не правда ль? Ты будешь, друг? Увидим. Ну, прости же, Любезный. Слава богу! все как должно Улажено. Лишь только б сына он На путь наставил... сам же... что за дело Мне до него!.. Пускай в госпитале Околевает. Я устал; все силы Мои истощены; и жар и холод Я чувствую; в глазах моих темнеет; Уж не она ль? Не смерть ли, званый друг, Ко мне подходит?.. Всех я схоронил; Все, что любил я, что меня любило, Давно во гробе... Я стою один Перед своей могилою, один... И не протянет мне никто руки, Чтобы помочь в нее сойти; свалюся Туда, как чумный труп, рукой наемной Толкнутый в общий гроб. Счастлив стократно Простой поселянин! Трудом прилежным Довольный, скромный, замыслов высоких Не ведая, своей тропинкой он Идет; когда же смертный час его Наступит, он, в кругу своих, близ доброй Жены, участницы всего, что было И горького и радостного в жизни, Среди детей, воспитанных с любовью, Смиренно, тихо, ясно умирает; И всеми он любим, и, с ним прощаясь, Все плачут, и глаза ему родная Рука при смерти зажимает. Я же?.. О, как меня все обмануло! Я Жил одинок и одинок умру... Сокровищем она казалась мне В тот час, когда нас буря окружала, Когда корабль наш об утес в щепы Расшибся, — да, сокровищем тогда Она, мое созданье, Лузиада, Казалась мне! и в море с Лузиадой Я кинулся, и отдал на пожранье Волнам все, все и с гордым торжеством На берег нищим вышел... спасена Была мое созданье, Лузиада! Час роковой! погибельная песнь! Погибельный венец, мне данный славой! Для них от мирного, земного счастья Отрекся я — и что ж от них осталось? Разуверение во всем, что прежде Я почитал высоким и прекрасным... Мне холодно, и дрожь в моих костях: Последняя минута Камоэнса — И никого, чтоб вздох его принять! В прошедшем ночь, в грядущем ночь; расстроен, Разрушен гений; мужество и вера Потрясены, и вся земная слава Лежит в пыли... Что жизнь моя была? Безумство, бешенство... он справедливо Сказал: барыш мечтателя — мечта. Здесь, сказано, могу его найти... Ах, вот он!.. это он!.. таким видал я Его во сне... но только бодрым, смелым, И молнии в глазах, и голова, Поднятая торжественно и гордо... Что нужды! Это он... Хотя и стар И хил, но на лице его печать Его великой песни. Кто тут? Васко Квеведо, сын знакомца твоего, Иозе́ Квеведо... Ты? Отец меня Прислал сюда, дон Лудвиг, пригласить Тебя в наш дом переселиться; там Найдешь достойное тебя жилище И дружбу... но не рано ль я пришел? Когда б промедлил час, пришел бы поздно. Приближься, посмотри: уж надо мной Летает ангел смерти; для меня Все миновалось; но прими совет От умирающего Камоэнса И сохрани его на пользу жизни... Ты умираешь?.. нет, не может быть, Чтоб умер Камоэнс! Минуты, друг, Нам дороги; послушай, сын мой, ты, Я слышал от отца, служенью муз Жизнь посвятить свою желаешь... правду ль Сказал он? Правду, я клянуся богом! Одумайся; то выбор роковой; Ты молод, и твоя душа, земного Еще не ведая, стремится к небу, И ты свое стремление зовешь Любовию к поэзии, от неба Исшедшей, как твоя душа. Но знай, Любовь еще не сила; постигать Не есть еще творить; а увлекаться Стремлением к великому еще Не есть великого достигнуть. Знаю. Так загляни ж во глубину своей Души, и что ее бы ни влекло — Самонадеянность, иль просто детский Позыв на подражанье, иль тревога Кипучей младости, иль раздраженье Излишне напряженных нерв — себя, Мой друг, не ослепляй. Другие все Искусства нам возможно приобресть Наукою; поэта же творит — Святейшее оставив про себя — Природа; гении родятся сами; Нисходит прямо с неба то, что к небу Возносит нас. Того, что происходит Теперь во мне и что я сам такое, Я изъяснить словами не могу. Но выслушай мою простую повесть: Ребенком тихим, книги лишь одни Любя, я вырос, преданный мечтанью. Мой взор был обращен во внутрь моей Души; я внешнего не замечал; Уединение имело голос, Понятный для меня; и прелесть лунных Ночей меня стремила в область тайны. На путь отца смотрел я с отвращеньем; Меня влекло неведомо к чему... Вдруг раздалась чудесно Лузиада — И стало все во мне светло и ясно; Сомненье кончилось, и выбирать Уж нужды не было... за ним, за ним! В моей душе гремело и пылало; И каждое биенье сердца мне Твердило то ж: за ним! за ним!.. И власть, Влекущая меня, неодолима. Теперь реши, поэт ли я иль нет? Свидетель бог! твои глаза блестят, Как у поэта; но послушай, друг, Хотя б их блеск и правду говорил, Остановись, не покидай смиренной Тропы, протянутой перед тобою; Судьба тебе добра желает; мне Поверь, я дорогой купил ценой Признание, что счастие земное Не на пути поэта. Дай его Мне заслужить — и пусть оно погибнет! Слепец! тебя, зовет надежда славы. Но что она? и в чем ее награды? Кто раздает их? и кому они Даются? и не все ль ее дары Обруганы завидующей злобой? За них ли жизнь на жертву отдавать? Лишь у гробов, которым уж никто Завидовать не станет, иногда Садит она свой лавр, дабы он цвел Над тлением, которое когда-то Здесь человеком было и страдало, Нося торжественно на голове Под лаврами пронзительные терны. Но для того, кто в гробе спит, навеки Бесчувственный для здешних благ и бед, Не все ль равно — полынь ли над костями Его растет, иль лавр... Не вся ль тут слава? Я молод, но уж мне видать случалось, Как незаслуженно ее венец Бесстыдная ничтожность похищала, Ругался над скромно-молчаливым Достоинством? Но для меня не счастье, Не золото — скажу ли? — и не слава Приманчивы... Не счастье и не слава? Чего же ищешь ты? О, долго, долго Хранил я про себя святую тайну! Но посвященному, о Камоэнс, Тебе я двери отворю в мое Святилище, где я досель один Доступному мне божеству молился. Нет, нет! не счастия, не славы здесь Ищу я: быть хочу крылом могучим, Подъемлющим родные мне сердца На высоту, зарей, победу дня Предвозвещающей, великих дум Воспламенителем, глаголом правды, Лекарством душ, безверием крушимых, И сторожем нетленной той завесы, Которою пред нами горний мир Задернут, чтоб порой для смертных глаз Ее приподымать и святость жизни Являть во всей ее красе небесной — Вот долг поэта, вот мое призванье! О молодость на крыльях серафимских! Как мало ход житейского тебе Понятен! возносить на небеса Свинцовые их души, их слепые Глаза воспламенять, глухонемых Пленять гармонией!.. Что мне до них, Бесчувственных жильцов земли иль дерзких Губителей всего святого! Мне Они чужие. Для чего творец Такой им жалкий жребий избрал, это Известно одному ему; он благ И справедлив; обителей есть много В дому отца — всем будет воздаянье. Но для чего сюда он их послал, — О, это мне понятно. Здесь без них Была ли бы для душ, покорных богу, Возможна та святая брань, в которой Мы на земле для неба созреваем? Мы не за тем ли здесь, чтобы средь тяжких Скорбей, гонений, видя торжество Порока, силу зла и слыша хохот Бесстыдного разврата иль насмешку Безверия, из этой бездны вынесть В душе неоскверненной веру в бога?.. О Камоэнс! Поэзия небесной Религии сестра земная; светлый Маяк, самим создателем зажженный, Чтоб мы во тьме житейских бурь не сбились С пути. Поэт, на пламени его Свой факел зажигай! Твои все братья С тобою заодно засветят каждый Хранительный свой огнь, и будут здесь Они во всех страна́х и временах Для всех племен звездами путевыми; При блеске их, что б труженик земной Ни испытал, — душой он не падет, И вера в лучшее в нем не погибнет. О Камоэнс! о, верь моим словам! Еще во мне того, что в этот миг Я чувствую, ни разу не бывало; Бог языком младенческим моим С тобою говорит: ты совершил Свое святое назначенье, ты Свой пламенник зажег неугасимо; Мне в душу он проник, как божий луч; И скольких он других согрел, утешил! И пусть разрушено земное счастье, Обмануты ласкавшие надежды И чистые обруганы мечты... Об них ли сетовать? Таков удел Всего, всего прекрасного земного! Но не умрет живая песнь твоя; Во всех веках и поколеньях будут Ей отвечать возвышенные души. Ты жил и будешь жить для всех времен! Прямой поэт, твое бессмертно слово! Его глаза сверкают, щеки рдеют; Пророчески со мной он говорит; От слов его вся внутренность моя Трепещет; не самим ли богом прислан Ко мне младенец этот?.. Ты, мой сын, Лишь о грядущем мыслишь — оглянись На настоящее и на меня, Певца твоей великой Лузиады. Смотри, как я, в нечистом лазарете, Отечеством презренный и забытый Людьми, кончаю жизнь на том одре, Где за два дня издох в цепях безумный. Таков в своих наградах свет: страшись Моей стези; беги надежд поэта! Бежать твоих надежд, твоей стези Страшиться?.. Нет, бросаюсь на колени Перед твоей страдальческой постелью, На коей ты, как мученик смиренный, Зришь небеса отверзтые, где ждет Тебя твой бог, тебя не обманувший. Благодарю тебя, о Камоэнс, За все, чем был ты для моей души! И здесь со мной тебя благодарят Все современники и всех времен Грядущих верные друзья святыни, Поклонники великого, твои По чувству братья. Пусть людская злоба, Презрение, насмешка, нищета Достоинству в награду достаются — Прекрасней лавра, мученик, твой терн! И умереть в темнице лазарета Верх славы... О судьба! дай в жизни мне Быть Камоэнсом! дай, как он, быть светом Отечества и века моего Величием! — и все земные блага Тебя я отдаю на жертву! О! Клянусь моей последнею минутой, И всей моей блаженно-скорбной жизнью, И всем святым, что я в душе хранил, И всеми чистыми ее мечтами Клянуся, ты назначен быть поэтом. Не своелюбие, не тщетный призрак Тебя влекут — тебя зовет сам бог; К великому стремишься ты смиренно, И ты дойдешь к нему — ты сердцем чист. Дойду?.. О Камоэнс! ты ль это мне Пророчишь?.. Повтори ж мне, буду ль я Поэтом? Ты поэт! имей к себе Доверенность, об этом часе помни; И если некогда захочет взять Судьба свое и путь твой омрачится — Подумай, что своим эфирным словом Ты с Камоэнсовых очей туман Печали свеял, что в последний час, Обезнадеженный сомненьем, он Твоей душой был вдохновлен, и снова На пламени твоем свой прежний пламень Зажег — и жизнь прославил, умирая. О, помни, друг, об этом часе, помни О той руке, уж смертью охлажденной, Которая на звание поэта Теперь тебя благословляет. Жизнь Зовет на битву! с богом! воссияй Прекрасным днем, денница молодая! А Камоэнсово уж солнце село, И смерть над ним покров свой расстилает... Ты не умрешь. На имени твоем Покоится бессмертье. Так, оно На нем покоится. Его призыв Я чувствую: я был поэт вполне. Неправедно роптал я на страданье; Мне в душу бог вложил его — он прав; Страданием душа поэта зреет, Страдание — святая благодать... И здесь любил я истину святую, И голос мой был голосом ее; И не развеется, как прах ничтожный, Жизнь вдохновенная моя; бессмертны Мои мечты; их семена живые Не пропадут на жатве поколений. Пред господа могу предстать я смело. Что, что с тобой?.. Оставь меня, мой сын! Я чувствую, великий час мой близко... Мои дух опять живой — исполнен силы; Меня зовет знакомый сердцу глас; Передо мной исчезла тьма могилы, И в небесах моих опять зажглась Моя звезда, мой путеводец милый!.. О! ты ль? тебя ль час смертный мне отдал, Моя любовь, мой светлый идеал? Тебя, на рубеже земли и неба, снова Преображенную я вижу пред собой; Что здесь прекрасного, великого, святого Я вдохновенною угадывал мечтой, Невыразимое для мысли и для слова, То все в мой смертный час прияло образ твой И, с миром к моему приникнув изголовью, Мне стало верою, надеждой и любовью. Так, ты поэзия: тебя я узнаю; У гроба я постиг твое знаменованье. Благословляю жизнь тревожную мою! Благословенно будь души моей страданье! Смерть! смерть, великий дух! я слышу весть твою; Меня всего твое проникнуло сиянье! Мой сын, мой сын, будь тверд, душою не дремли! Поэзия есть бог в святых мечтах земли. Васко Мусинхо де Квеведо Кастель Бранка, по свидетельству знатоков португальской литературы, более всех других поэтов Португалии приблизился к Камоэнсу. Его эпическая поэма «Альфонс Африканский», с которой особенно замечательны изображение мучений Фердинанда и описание сражения Алькассарского, издана в 1611 году. (Прим. Жуковского.)