История одного убийства

За окнами караульного помещения бушевал резкий, порывистый ветер, потрясая крышу ветхого здания и нагоняя скучную, зевотную тоску. В самой караулке, у деревянного крашеного стола, кроме разводящего, сидели ещё двое: рядовой Банников и ефрейтор Цапля. Разводящий, младший унтер-офицер, сумрачный, всегда печальный человек, лениво перелистывал устав строевой службы, время от времени кусая краюху ржаного хлеба, лежавшую на столе. Ему смертельно хотелось спать, но он пересиливал себя и притворялся погруженным в изучение воинской премудрости. К тому же минут через двадцать надо было вести смену. А кроме этого, он не решался вздремнуть из боязни караульного офицера, который каждую минуту мог заглянуть на пост и сделать ему, разводящему, строгий выговор, а то и посадить под арест. И хотя он завидовал часовым, имеющим возможность через каждые два часа стояния на посту спать целых четыре, но сознание своего служебного положения и превосходства заставляло его ещё шире раскрывать сонные глаза и усиленно шевелить губами, запоминая непреложные догматы строевой дисциплины. Цапля взял листик махорочной бумаги и, вытащив из штанов огрызок карандаша, при свете жестяной лампы нарисовал, помогая себе языком и бровями, подобие порохового погреба и маленькую фигурку часового. Часовой вышел кривым на один глаз и безногим, так что казалось, будто он стоит по колено в земле, но Цапля, тем не менее, остался весьма доволен рисунком. Он прищурился, захохотал, отчего вздрогнули его полные, мясистые щёки, потом сказал, протягивая бумажку Банникову: — Смотри, Машка, — это кто? Банников всегда служил предметом насмешек Цапли и теперь не сомневался, что ефрейтор изобразил его, Банникова, но не обиделся, желая угодить начальству, и сказал, ласково улыбаясь глазами, нежными, как у молодой девушки: — На кого-то страсть похож. Никак Алёхин? Алёхин был солдат, стоявший в это время на часах. Цапля помолчал немного, придумывая, что бы такое сказать поязвительнее Банникову, и вдруг прыснул: — Это, Машка, ты! Вот ты эдак, расщеперившись, стоишь. Банников молча улыбнулся, взял нож и отрезал кусок хлеба от каравая. — Ужин-то не несут, кашицу-то нашу, — сказал он. — Дай-кось хлебца хошь пожую, что-то есть охота. Разводящий поднял голову. У него было худое, загорелое лицо и маленькие чёрные усы. Он протянул руку к Цапле и сказал, зевая: — Покажь! Цапля подал рисунок унтеру и глупо захохотал. — Машка, расщеперившись, стоит, — с трудом сказал он сквозь смех. — Не хочет признавать своего патрета. — Вовсе не похож, — сказал разводящий. — Банников — парнишка румяный, как яблочко, а ты огородную чучелу изобразил. Цапля надулся. Он ожидал, что унтер поддержит его, и они вдвоём подымут на смех молодого солдата, прозванного «Машкой» за скромность и застенчивость. Он пожевал губами и сказал: — Сущая девка энтот Банников. Банников! А может, ты девка переряженная, а? Унтер улыбнулся, жуя хлеб. От движений челюстей шевелились его маленькие, острые усы, и казалось, что они помогают жевать. Довольный Цапля продолжал. — Позавчера в газетах писали, будто Банников наш к ротному ночевать ходит. Правда, штоль, ась, Банников? Банников смотрел в стену и конфузливо улыбался, ожидая, когда кончится у Цапли прилив весёлости. Потом шмыгнул носом, покраснел и сказал, проглотив хлеб: — А пускай их пишут! Попишут да и перестанут. Скоро, чай, сменяться. Смена-то моя ведь! — Ну, так что? — спросил Цапля. — Кашицу долго не несут, — зевнул Банников. — Без горячего скушно. — Ишь ты, деревенский лапоть, — наставительно сказал унтер, хотя сам с удовольствием похлебал бы теперь горячей жидкой кашицы. — Солдат по уставу безо всякой кашицы должен обойтись. Терпеть и голод и холод. — Да ведь это… оно… так, например… только словесность, — тихо произнёс Банников. — А есть каждому полагается! — На службе мамки и тятьки нет, — зевнул разводящий. — Цапля, давай чай пить. Всё равно энту кашицу принесут холодную. Вон Банников за кипятком сбегает. Давай копейку, Банников, на кипяток, будешь с нами чаевать. — Сейчас бегу, — сказал Банников, вставая и откладывая в сторону недоеденный ломоть. — Только мне не поспеть уже чай пить — чичас на смену. — Ну, на смену! Ещё четверть часа тебе слободы, а коли што, Алёхин обождёт малость. Беги-ка, беги скоренько! Банников вышел из-за стола, поправил ремень, оттянутый патронной сумкой, снял с гвоздя медный чайник и спросил: — Куда идти-то? Чай, заперто везде. — В Ерофеев трактир беги, Машка! — крикнул Цапля, часто моргая белыми ресницами серых навыкате глаз. — На Колпинской, возле часовни. Там дадут, не заперто. — Ладно, — сказал Банников отворил дверь и вышел. Банников служил первый год и часто со страхом думал, что службы осталось ещё три долгих, тяжёлых года. Первые недели и даже месяцы службы нравились ему новизной обстановки, строгим, деловитым темпом. Потом, когда не осталось ничего нового и интересного, а старое сделалось заезженным, скучным и обязательным, его стала тяготить строгость дисциплины и общество чужих, раздражённых и тяготящихся людей, согнанных в глухой уездный город со всех концов страны. Банников был грамотный, добродушный крестьянин, застенчивый и мягкий. Лицо его даже на службе сохранило какую-то женскую округлость и свежесть розовых щёк, пушистых бровей и ресниц, что было причиной постоянных, скорее бессмысленных, чем обидных шуток и прозвищ, вроде «Машки», «Крали», «Анютки». С первых же дней службы, приглядевшись к отношениям людей, окружавших его, он понял, что молодому и неопытному солдату легче всего служить, угождая начальству. Он так и делал, но его никто не любил и не чувствовал к нему ни малейшей симпатии. Покорность и угодливость — козыри в жизненной игре. Но в покорности и угодливости Банникова слишком чувствовались и вынужденность и сознательная умеренность этих качеств. Когда он подавал сапоги или винтовку, вычищенные им, своему взводному или по первому слову бежал в лавочку, тратя свои деньги, у него всегда был вид и выражение лица, говорящие, что это он делает без всякой приятности, но и без злобы, потому что так нужно, потому что он в зависимости и знает, как сделать, чтобы жилось легче. Это чувствовалось, и хотя к Банникову не придирались так, как к другим, но всегда при удобном случае давали ему понять, что всякая провинность будет взыскана с него так же, как и с других. Но Банников был всегда молчалив, внимателен, исполнителен и сосредоточен. Он купил в трактире чаю, сахару на две копейки, кипятку, вышел на улицу и почти бегом, придерживая на ходу чайник, направился через площадь в сторону порохового склада. Ветер свистел ему в уши и стегал лицо резкими вздохами. На ходу Банников заметил, что кипяток не горячий, а только тёплый, и это обстоятельство было ему неприятно. «Ещё ругаться будут за мои же деньги, — думал он, зажмуривая глаза от ветра и наклоняя голову. — Разводящий-то ещё ничего, а вот Цапля проклятая начнёт глупость свою выказывать». — Эта служба — ой, ой, ой! — вслух вздохнул он, обращаясь к невидимому слушателю. — Только бы отслужить как-нибудь, уж чёрт бы её взял! Когда перед ним в темноте скорее почувствовались, чем обрисовались чёрные силуэты погребов, а за ними мелькнуло освещённое окно караулки, Банникова остановил хриплый, простуженный голос Алёхина. Часовой крикнул: — Эй, кто идёт? — Свои, Банников. — А смена скоро, не знаешь? — Надо быть, скоро, — подумав, ответил Банников. — Надо быть, эдак, с четверть часа, што ли, ещё тебе стоять. В ответ послышалось лёгкое насвистывание гопака. Банников хотел уйти, как вдруг Алёхин сказал: — Караульный офицер был. — Ну? Был? А что? — Да ничего. Кабы не заметил, что ты был ушодчи. — Ну-у! — с сомнением протянул Банников. Однако смутная тревога охватила его и задержала дыхание. Он подошёл к караульному помещению и отворил дверь. Когда Банников ушёл, Цапля свернул папироску, лёг на грязные, лоснящиеся доски нар, поднял ноги вверх и стал болтать ими в воздухе, постукивая каблуком о каблук. Он был в дурном настроении оттого, что его, ефрейтора, выпущенного из учебной команды, послали в караул часовым, как какого-то Банникова. Правда, это случилось из-за нехватки солдат, но всё-таки мысль о том, что он должен, как простой рядовой, сменять Банникова или Алёхина, которые чистят ему сапоги и винтовку, выводила его из душевного равновесия. С разводящим они одногодки, однако тот уже младший унтер, имеет две нашивки и получает три рубля жалованья, а он, Цапля, всё ещё ефрейтор. Непонятно и унизительно. От скуки ему захотелось подразнить разводящего, и он сказал, пуская табачный дым колечками к потолку: — Петрович! А, Петрович! — Ну, — отозвался унтер, закрывая устав. И так как Цапля молчал, придумывая, что сказать, добавил: — Я, брат, вот уже двадцать три года Петрович! — А не зря ли мы Машку послали? — как бы рассуждая сам с собой, продолжал Цапля. — Зря, право, зря! — А почему зря? — спросил разводящий, вынул карманное зеркальце и, боком поглядывая в него, раздавил прыщ около носа. — Почему, ты говоришь, зря? — Как бы караульный офицер не пришёл. Застанет на грех, да облает, а ещё, того гляди, в карцер запрячет. — Придёт — скажу, что ушёл часовой, мол, по своей надобности, — и вся недолга. — Ой, придёт, чует моя печёнка, — продолжал Цапля. — Этот Циммерман имеет обнакновение спозаранку. Мне из его четвёртой роты сказывали. — И врёшь же ты всё, Цапля! — с досадой сказал разводящий. — Экий у человека брешливый язык! — А вот с места не сойти! А ты маленький, что ли, не понимаешь, караулы-то они вон на каком расстоянии. Конечно, зачнёт ходить пораньше. — Да будя тебе брехать. — сказал разводящий, отрезая новый ломоть хлеба. — Спи, околей до чаю. — А вот он идёт! — вскричал Цапля, глядя в окно и нарочно приподнимаясь, чтобы разводящий поверил ему. На самом же деле он никого не видел, да и глубокий мрак, висевший за окном, не позволял ничего видеть. В это время за дверью караульного помещения раздались медленно-приближающиеся шаги. Разводящий подумал, что идёт Банников, но что Цапля принимает шаги солдата за приближение офицера. Поэтому он решил сам напугать Цаплю, встал из-за стола и запер дверь на крючок. — Не пущу его, — сказал он, держа руку у крючка, — твоего Циммермана. Нехай тем же поворотом гарцует обратно. Кто-то дёрнул дверь, крючок брякнул и замер. Но Цапля уже действительно не на шутку испугался и вскочил с нар. — Эй, Петрович, отпирай ему! — крикнул он. — Ведь и в самом деле… Разводящий заторопился, снимая крючок, сообразив, что Банников в самом деле не мог вернуться так скоро. Но железо как-то не слушалось его вдруг задрожавших пальцев и неловко скользило в петле. — Вот дурака валяет! — взволновался Цапля. — Шутки шутками, а в самом де… Сильный удар в дверь потряс стены ветхого здания караулки так, что задребезжали стёкла и огонь испуганно затрепетал в лампе. Разводящий отпер. Раздалось энергичное ругательство, дверь с силой распахнулась настежь, и взбешённый офицер быстрыми шагами вошёл в помещение. Цапля уже стоял, вытянув руки по швам. Разводящий взял под козырёк, крикнул: «Смиррно!» и побледневшими губами пытался пролепетать рапорт. Лицо его из грустного и сонливого сделалось вдруг жалким и растерянным. — Ваше благородие, в карау… — начал было он, но Циммерман раздражённо махнул рукой. — Чего запираешься, чёрт! — крикнул он, бегая серыми обрюзгшими глазами с разводящего на Цаплю. — С девками вы, что ли тут, сволочь? — Простите, вашебродь, — сказал унтер голосом, пересекающимся от волнения. — От ветру… дверь. Ветром отводит… Я на крю… хотел припереть… вашбродь! Офицер смотрел на него в упор, засунув руки в карманы пальто и как бы ожидая, когда солдат кончит свои объяснения, чтобы снова разразиться бранью. Циммерман был невысок, сутуловат, с длинной шеей и брюзгливым, птичьим лицом. Он ударил ладонью по столу и сказал: — Постовую ведомость! Разводящий заторопился, вынимая бумагу из брюк. В это время офицер нагнулся и посмотрел под нары. Не найдя там никого, он немного успокоился и сказал: — Где третий? У разводящего захолонуло сердце, но он притворился спокойным и быстро проговорил: — Банников… вашбродь… так что вышел за своей нуждой… — Позови его! — сказал офицер утомлённым голосом, разглядывая стены. — Позови его! Цапля стоял, возбуждённо переминаясь с ноги на ногу, и испуганно смотрел на разводящего. Унтер тоскливо вздохнул, откашливаясь и беспомощно глотая слюну. Ему хотелось заплакать. Прошло несколько томительных, долгих мгновений. Циммерман подписал ведомость и сказал: — Ты слышал мои слова? — Будьте великодушны, вашбродь! — плаксиво забормотал унтер. — Он вышел, вашбродь… У меня просясь… за кипятком, вашбродь… Сейчас обернётся. — Сволочь! — сказал офицер твёрдо и отчётливо, подняв брови. — Сволочь! — повторил он, уже раздражаясь и посапывая. — Ты в карцере сидел? — Никак нет, вашбродь! — с отчаянием выдавил из себя разводящий. — На первый раз скажешь своему ротному, чтобы посадил тебя на пять суток переменным. Понял? — Так точно, ваш… Циммерман повернулся к солдатам спиной и, толкнув ногою дверь, вышел. Когда дверь затворилась, разводящий стоял ещё некоторое время на прежнем месте, уныло смотря вниз. — Эх ты, господи! — вздохнул он, разводя руками. — Ну, что это? Почему такое? — Я тебе говорил, Петрович, отопри! — заискивающе пробормотал ошеломлённый Цапля. — Разве я зря? Когда мне из четвёртой роты… — Пошёл ты к лешему! — сказал унтер, садясь за стол и с вытянутым лицом трогая книгу за углы. — Ты говорил? Ты лежал и брехал. Он был сконфужен и разозлён печальным результатом своей шутки с Цаплей. Перспектива чаепития, такая заманчивая несколько минут назад, сделалась теперь безразличной и нудной. — А, отсижу! — вдруг ободрился разводящий, приходя в себя. — Пять суток — ишь, удивил солдата! — Я вчера Лизку встрел, — сказал Цапля, стараясь перевести разговор на другую тему. — Убегла ведь от меня, стерва, не верит в кредит, ха, ха, ха! — Ну, пять суток, так пять суток! — продолжал размышлять вслух разводящий. — Пять — не десять! — Ведь как угадал, — удивлялся Цапля, тупо усмехаясь широким ртом. — Ровно знал, что придёт. Прямо вот такое было у меня предчувствие. — Рад, что накаркал, — огрызнулся унтер. — А вот он самый с кипятком идёт. Банников поставил чайник на стол и весело улыбнулся, запыхавшийся и довольный тем, что не даром сходил. Сахар в бумажке он тоже вынул и сказал, подвигая его разводящему: — Не больно горяч только кипяток-то. И то насилу достал. У буфетчика выпросил, он уже запираться хотел. — А ну тебя с кипятком! — морщась, процедил сквозь зубы разводящий. — Тут из-за тебя такая неприятность была. — А што? — спросил, недоумевая, Банников, переводя глаза с ефрейтора на унтера. — Кака неприятность? — Кака, кака? — закричал Цапля, багровея и брызжа слюной. — Разиня вятская, чёрт бы тебя там дольше носил! Он был взволнован недавним приходом офицера, и теперь, при виде спокойных, ясных глаз Банникова, испытывал непреодолимую потребность выместить на нём взбудораженное состояние своей души. Цапля был «отделенным» Банникова, начальством, и поэтому считал себя вправе кричать и браниться. Недоумение в лице Банникова ещё больше раздражало его. Он сплюнул в сторону и продолжал громким, злым голосом: — Цаца эдакая! Смотрите, мол, на меня, какой я красивый! — Чего же вы ругаетесь, господин отделенный? — тихо сказал Банников. — Я же ведь ничего… — А чего ты два часа слонялся? Из-за тебя вон разводящий засыпался. — На пять суток, — уныло сказал унтер, перелистывая устав. — Караульный тут был, тебя спрашивал, а как ты отлучился, так вот я и засыпался. — Я не виноват, — вполголоса ответил Банников. Он чувствовал себя глубоко обиженным, но поборол волнение и, сев с краю нар, принялся переобувать сапоги, натиравшие ногу портянками. Разводящий продолжал сидеть над уставом, шевеля губами и изредка подымая глаза к потолку. Лампа чадила, узкая струйка копоти вилась вверх, расплываясь в воздухе. В красноватом мигающем свете фигуры солдат и самые лица их казались деревянными, грубо раскрашенными манекенами. В бревенчатых стенах шуршали тараканы, изредка срываясь и падая; в углу, у кирпичной облупленной печи, блестели металлические части винтовок. Цапля, в глубине души чрезвычайно довольный несчастьем разводящего, стоял, заложив руки в карманы. Губы его, сложенные сердечком, насвистывали песню: «Крутится, вертится шар голубой…» Затем он поймал на стене таракана и оборвал ему усы. Таракан вырывался, но Цапля понёс его к лампе, бросил в стекло и долго, ухмыляясь, смотрел, как коробится и трепещет от боли поджаренное насекомое. Повода придраться к Банникову пока больше не было. Цапля скучал. Его беспокойный, дурашливый характер требовал суеты, кипения, брани. Он стал ловить другого таракана, но разводящий поднял голову и сказал: — Руки поганишь, а потом будешь за сахар хвататься. Брось! Давай чай пить. Пить — так пить… — А где кружки? — спросил Цапля, хотя знал, что они стоят на полке в углу; но ему хотелось, чтобы их принёс Банников. Банников не шевелился, и острая неприязнь к молодому солдату снова шевельнулась в груди ефрейтора. — Там, на полке, — сказал разводящий, отрываясь от устава и закрывая книгу. Цапля помялся немного, потом достал две кружки, плеснул в них воды из чайника и вылил на пол. Затем налил себе и унтеру, взял кусочек сахару, бережно откусил и потянул из кружки бурую тёплую жидкость. Чай показался ему слишком холодным, и Цапля крикнул: — Ты что же, Машка, с погреба кипятку-то принёс? — Да, Банников, холодноват! — сказал и унтер, трогая чайник. — Да не было, взводный, горячего-то! — ответил Банников. — Чуть было ещё сахару не забыл купить. Цапля принял эти слова на свой счёт и вспыхнул. Ему показалось, что Банников хочет укорить его в том, что он, Цапля, пьёт его чай и сахар, а всё же недоволен и ругается. Он стукнул кружкой о стол и закричал: — Сахару купил! Думаешь, сахар купил, так тебя, тетерю, завсегда по башке будут гладить? Ты чего коришь сахаром-то своим? Лапоть паршивый, а? Хошь, я тебе завтра пуд сахару в зубы воткну? Что я сахару твоего не видал, что ли? Банников надел второй сапог и удивлённо, оторопев, смотрел несколько секунд на расходившегося ефрейтора. Прошло ещё мгновение, и на розовом, безусом лице его скользнула улыбка. Что было в ней, это знал только он сам, но Цапле в мягко улыбнувшемся рте солдата почудилось снисходительное сожаление и уверенность в своей правоте. Этого он не мог снести. Глаза его сузились, круглые, мясистые щёки запрыгали, как в лихорадке. Цапля поставил кружку на стол и вплотную подскочил к Банникову. Неожиданно для самого себя он занёс руку наотмашь и больно ударил Банникова по лицу концами пальцев. Сначала, в момент замаха, намерения ударить у него не было. Но когда побледневшее лицо Банникова с испугом в глазах метнулось в сторону, уклоняясь от удара, у Цапли вспыхнула острая жестокость к розовой упругой щеке, и он конвульсивно дёрнул по ней пальцами. — Эй, Цапля, не драться! — строго прикрикнул унтер. — В казарме дело твоё, а при мне не смей! — Вот, смотри на него! — сказал Цапля глухим голосом, дрожа от волнения. — Цаца! Пальцем его тронуть не смей? Ишь, сволочь! Банников встал и провёл по щеке дрожащими пальцами. Лицо его попеременно вспыхивало красными и белыми пятнами. Он хотел говорить, но неведомое чувство сжимало ему горло. Наконец на тёмных глазах его заблестели слёзы, и он сказал: — За что вы меня бьёте-то, отделенный? А? За что?.. Тоска и жалость к себе слышались в его голосе. Цапля притворился пьющим чай. Ему было уже совестно за вспышку, но не хотелось показать этого. — За что вы меня ударили, отделенный? — тихо и настойчиво повторил Банников. — За что? Я же ничего. — Чего мелешь? — сердито отозвался Цапля. — Кто тебя бил? Никто тебя не бил. Поговори ещё. Наступило неловкое молчание. Злая тяжесть обиды глухо ворочалась в Банникове. За что? Он купил для них за свои деньги чаю и сахару. Ему вдруг страстно захотелось уйти, уйти из опостылевшей караулки куда-нибудь в лес, лечь на траву и забыться. Разводящий молча прихлёбывал чай, чувствуя стеснение и неловкость от выходки Цапли. Желая нарушить тягостное молчание, он покрутил усы и сказал: — Какой случай в пятой роте был. Приходит артельщик на базар за крупой, крупы купить. Ну, это самое, купил, на кухню принёс, смотрит, а там, в мешке-то, шесть мышенят подохших. Ей-богу! Целое гнездо. Так и бросили, дежурный по кухне велел… Унтер мельком взглянул в сторону Банникова. Солдат сидел неподвижно, смотря в одну точку глазами, полными слёз. — Будет, Банников! — сказал разводящий, крякнув. — Он так, сдуру. Брось! И, помолчав, добавил: — В конвойной команде двоих избили прямо в лоск… Одному так пол-уха откусили. — Разводящий! — сказал Цапля, прислушиваясь. — Никак Алёхин свистит. Действительно, за стеной караулки трещали короткие, раздражительные свистки. Унтер посмотрел на часы, отставил кружку и сказал: — Банников, айда на смену! И так прозевали. Четверть часа лишка стоит человек. Банников встал, молча надел поверх белой рубахи серую скатанную шинель, взял из угла винтовку и вышел… Вслед за ним вышел и разводящий и через несколько минут вернулся назад с Алёхиным, рябым и курносым парнем. Банников, заступив пост, осмотрел ружейный затвор, поставил его на предохранительный взвод и медленно обошёл здание порохового склада, рассматривая, в целости ли замки, печати и двери. Убедившись, что всё благополучно, он вскинул винтовку на плечо и стал ходить взад и вперёд по узкой тропинке, проложенной часовыми. Дул по-прежнему холодный, упорный ветер, свистя в ушах, но Банников, расстроенный случившимся в караулке, не замечал ни ветра, ни холода. Раздражение против Цапли постепенно утихало, и он только с грустью думал о том, что за три оставшихся года службы придётся, вероятно, ещё много натерпеться подобных неприятностей. Понемногу в одиночестве и тишине уснувшей площади ему захотелось спать, но он, как и всегда, превозмогал усталость, расхаживая и высчитывая, когда придёт письмо из деревни в ответ на его письмо, в котором он просил выслать холста для рубашек и яблоков. Алёхин между тем долго и основательно ругался, узнав, что ужин не принесли и что кипятку в чайнике почти не осталось. Унтер меланхолично рассказал ему о посещении караульного офицера и своём несчастии. Алёхин на это заметил: — Леший бы их всех драл! С солдата спрашивают, а чтобы куб поставить в караулке, так этого нет. Спать я хочу; утро вечера мудренее, а баба девки ядренее. Он лёг на нары, зевая во всю мочь, сунул под голову свёрнутую шинель, дососал окурок папиросы и скоро захрапел. Его пример нагнал сонливость и на разводящего, но так как унтер спал крепко и боялся проспать смену, то не лёг на нары, а просто склонился на руки к столу и начал дремать. Цапле не спалось. Он долго и отчаянно зевал, придумывая, чем бы убить время. Почему-то смуглая, побледневшая от удара щека Банникова вертелась перед глазами, вызывая раздражение против себя, солдата и вообще против всего неудачного дня. Кроме того, что пришлось идти в караул часовым, он проиграл ещё утром в карты рубль шестьдесят копеек и остался без денег. Вытащив складной нож, Цапля принялся ковырять им дерево стола, отдирая пальцами щепки; потом плюнул в гирю стенных часов, но не попал и стал считать удары маятника. А досчитав до тридцати, заскучал, надел шапку и вышел из помещения. Небо выяснилось и, синея, мерцало холодным узором звёзд. От этого вверху, над чёрными массами зданий, было как будто светлее, а над землёй по-прежнему расстилался унылый мрак, заставляя напрягать слух и глаза. Рубаха Банникова смутно белела шагах в двадцати от караулки, неподвижно и сонно. Цапля долго смотрел в его сторону, подрыгивая коленом и засунув руки в карманы брюк. «Ишь, фря! — сказал он мысленно. — Тоже, выслужиться хочет. Фордыбачит. Очень мне твой сахар нужен!» Но тут же вспомнил, что часто брал взаймы у Банникова и сахар и чай. «Пойти вот, пугнуть тебя хорошенько, так будешь знать, что есть служба!» Мысль эта мелькнула в его голове сначала просто словами, но потом Цапля стал думать, что в самом деле хорошо бы ещё как-нибудь посмеяться над Банниковым. Ни то, что он ефрейтор и отделенный, ни то, что он ударил Банникова и ругал его, не давало ему сознания своего превосходства над ним. Напротив, как будто выходило, что он ещё чем-то обязан Банникову, и тот знает это. Надо было сделать что-нибудь такое, чтобы молодой солдат почувствовал зависимость свою от него и признал её. «Выкрасть разве затвор у его? — сказал себе Цапля. — Пусть попросит Машка хорошенько, тогда отдам!» Эта жестокая, но соблазнительная мысль сменилась другой — что такого аккуратного солдата, как Банников, трудно застать врасплох. Однако Цапля хотел попытаться. У него была надежда, что Банников уснул или задремал, в крайнем же случае ефрейтор решил тихонько подползти к нему сзади, сразу выхватить из винтовки затвор и убежать. К тому же сильный, гудящий ветер, наверное, заглушил бы шаги и шорох. Окончательно взбудораженный возможностью интересного развлечения, Цапля уже представлял хохот разводящего и растерянность Банникова, когда он заметит свою оплошность и увидит, что затвора нет. Такие шутки часто выкидываются солдатами, и Цапля однажды уже с успехом проделал это. Он вернулся в караулку, торопливо скинул летнюю рубашку с погонами и остался в тёмной, бумазейной. Фуражки он не надел потому, что она была тоже белая, парусиновая, и вышел за дверь. Белая рубаха часового смутно маячила в том же самом месте. Цапля осторожно, на цыпочках, затаив дыхание, прошёл несколько шагов по направлению к пороховому складу, потом лёг на живот и стал тихо ползти к углу здания, где, опираясь на пожарную кадку с водой, спиной к нему стоял Банников. Холодная, мокрая трава задевала и колола лицо Цапли, колола руки, а он, подползая всё ближе и разглядев внимательнее позу часового, окончательно уверился в успехе своего предприятия и пополз энергичнее, тяжело раздвигая неуклюжим, коротким телом слабо шуршащую траву. Теперь между ним и Банниковым оставалось пять-шесть шагов расстояния. Из-за высокой кадки Цапле виднелся белый чехол фуражки и тёмный силуэт плеч. Тонкое чёрное остриё штыка шевелилось рядом с головой, как раз с левой стороны, с которой приближался Цапля. Улыбаясь в темноте, ефрейтор приостановился, рассматривая кадку и соображая, заползти ли совсем с левой стороны к Банникову, или сзади, из-за кадки, протянуть руку и нащупать затвор ружья. Часовой тихо напевал какую-то заунывную песню и медленно покачивал головой из стороны в сторону. Цапля решил выползти из-за кадки, сообразив, что, пожалуй, из-за неё рукой ружья не достать. Он стал подыматься на четвереньки, подбирая ноги, и вдруг прижался к земле всем телом, как пласт. Банников зашевелился. Ему надоело стоять на одном месте, слипались глаза. Стараясь прогнать тягостное оцепенение, он поднял ружьё, потоптался немного и медленными, мерными шагами двинулся в сторону Цапли. Ефрейтор совсем прирос к земле, зарывая лицо в траву. Он лежал шагах в трёх от стены здания, мысленно ругая Банникова и досадуя на свою неловкость. И в то мгновение, когда он хотел незаметно двинуться в сторону, Банников задел ногой о его сапог, почувствовал живую упругость человеческого тела и испуганно остановился. Тишина вдруг сделалась зловещей и хитрой, со звоном бросилась в уши, ударила в сердце. Десятки различных мыслей, нелепых и смутных, разбежались в голове Банникова, как стая рыб. Вздрагивая, как струна, он взял ружьё наперевес, осторожно склонился, разглядывая траву, и ещё более испугался, различив немые очертания притаившегося человека. Что-то упёрлось ему в грудь, сжало кольцом горло, завертелось в глазах. — Кто тут? Встань! — с отчаянием сказал он нетвёрдым голосом, судорожно стискивая руками ложе ружья. — Эй! Неизвестный молчал. Ефрейтор лежал сконфуженный, с слабой надеждой, что Банникову только почудилось, и он уйдёт. Часовой нагнулся ещё ниже, присел на корточки и с удивлением узнал Цаплю. Испуг сразу отхлынул, но сердце ещё продолжало стучать громко и назойливо. Одно-два мгновения Банников стоял выпрямившись, с досадой и недоумением. Цапля неподвижно лежал, и страх снова вернулся к Банникову. Не зная, что делать, и окончательно растерявшись, он перевернул винтовку прикладом вверх, приставил остриё штыка к затылку ефрейтора и тоскливо затаил дыхание. — Вставайте, отделенный! — твёрдо сказал он, со страхом вспоминая устав и преимущество своего положения. — Ну! Но самолюбие и комичность результата проделки удерживали Цаплю на земле. Он упрямо, с ненавистью в душе продолжал лежать. Мысль о том, что Банников, Машка, деревенский лапоть, приказывает ему, приводила его в бешенство. Цапля стиснул зубы и оцепенел так, чувствуя, как раздражительно и зло бьётся его сердце. — Вставайте, отделенный! — настойчиво повторил Банников и, пугаясь, сильнее нажал штык. Ефрейтор вздрогнул от холода стали и тоскливого сознания, что тяжёлый острый предмет колет ему затылок. Но у него ещё оставалась тень надежды, что Банников ради будущего не захочет его унижения и уйдёт. Часовой тяжело дышал, бессознательно улыбаясь в темноте. И оттого, что орудие смерти упиралось в живое тело, глухая хищность, похожая на желание разгрызть зубами деревянный прут, жарким туманом ударила в его мозг. А возможность безнаказанно убить неприятного, оскорбившего его человека показалась вдруг тягостно приятной и жуткой. Жаркая слабость охватила Банникова. Вздрогнув мучительно сладкой дрожью, он поднял ружьё и, похолодев от ужаса, ударил штыком вниз. Хрустнуло, как будто штык сломался. Конец его с мягким упорством пронзил землю. И в тот же момент злоба родилась в Банникове к белому, сытому и стриженому затылку ефрейтора. Тело вздрогнуло, трепеща быстрыми, конвульсивными движениями. Тонкий, лающий крик уполз в траву. Цапля стал падать в бездонную глубину и, согнув руки, пытался вскочить, но голова его оставалась пригвождённой к земле и смешно тыкалась лицом вниз, как морда слепого щенка, колебля ружьё в руках Банникова. Солдат ещё сильнее нажал винтовку, удерживая бьющееся тело, потом с силой дёрнул вверх, отчего голова ефрейтора подскочила и стукнулась о землю равнодушным, тупым звуком. Шея Цапли вздрогнула ещё раз, вытянулась вперёд и затихла вместе с неподвижным, притаившимся телом. Выжидательно улыбаясь и чувствуя странную пустоту в голове, Банников потрогал пальцами тёплый, липкий конец штыка, затем прислонил ружьё к стене, достал коробочку спичек и стал зажигать их, опустившись на колена возле убитого. Ветер почти моментально задувал огонь. Жёлтые вспышки одна за другой на мгновение выхватывали из мрака восковой окровавленный затылок ефрейтора и гасли, сорванные ветром. Банников швырнул коробочку в сторону, потом встал и начал искать её, чувствуя в теле и движениях тупую, пьяную лёгкость. Руки его были холодные и дрожали. Не найдя спичек, он вспомнил о винтовке, вскинул её на плечо, хотел пойти куда-то, но остановился и сказал: — А я почём знаю, кто он такой есть? Я по правилу. Я правильно! Тяжёлая, смертельная тревога сменила возбуждение. Банников поднёс к губам свисток и свистнул долгой, пронзительной трелью, вызывая разводящего.