Исчадие города

Среди пугающего неожиданного завывания автомобильных гудков, бешеных звонков трамваев, немолчного топота лошадиных копыт, мелькания электрических лампочек и головокружительного верчения кинематографических лент, среди несущейся по громадным улицам обезумевшей от желания жить толпы, среди театров с пряными, развратными, испорченными, как старый сыр в угоду гурману, — пьесами, среди всего этого бродят растерянные люди с потухшими тусклыми взорами, и никто не подозревает — какие странные, неслыханные болезни носят они в себе… Учитель гимназии Сверкалов надевал перед зеркалом воротничок и что-то мурлыкал тоненьким голоском. Жена посмотрела на него и дружески усмехнулась. — Что? Предвкушаешь ряд веселых минут и вечер приятного отдохновения? Смотри — не опоздай! Про себя она подумала: — Пусть скорее уходит. Я тогда сейчас же засяду за вышивание туфель ко дню его именин… Надо, чтобы он ничего не подозревал о туфлях. В это же самое время Сверкалов почувствовал в груди страшную тяжесть, в ногах дрожанье, а сердце похолодело, как кусок льда. — Что это значит? Что это? — прошмыгнула быстрая мысль в голове. — Почему она сказала: «смотри не опоздай». Что это значит «ряд веселых минут и вечер приятного отдохновения»?.. Что она имела в виду? Сверкалов задумался, потупив омраченное лицо. — Не думает ли она, что я еду к Ликушиным ради самой госпожи Ликушиной?.. Не думает ли она, что между нами что-то есть? Какой вздор!! Если оно так — необходимо рассеять это нелепое подозрение… — Скажи откровенно, — спросил с наружным хладнокровием Сверкалов. — Как ты находишь madame Лику- шипу? Взгляд его сверлил жену. — Как? Да ничего. Она милая, — равнодушно отвечала жена. — Еще может нравиться. — Что это такое? — похолодел Сверкалов. — Что значит этот намек? Жена в это время думала о туфлях и вздрогнула, когда муж схватил ее за руку. — Знай же, что я эту Ликушину ненавижу! Она мне противна! Жена удивленно взглянула на него. — Почему? Что она такое сделала? К Ликушиной Сверкалов был совершенно равнодушен, и вопрос жены застал его врасплох. — Подозревает, — заледенело сердце. — Так и есть — подозревает… Ты спрашиваешь — почему? И, чтобы отвлечь от себя всякое подозрение, бедный учитель гимназии махнул на все остальное рукой: — Потому что у нее есть любовник. Жена пожала плечами и усмехнулась. — Да тебе-то что… Ведь не влюблен же ты в нее?.. — Почему ты это спросила?! — быстро-быстро заговорил Сверкалов, хватая жену за руку. — Что это значит? Неужели ты подозреваешь?.. А? А? Говори… — Бог с тобой, — удивилась жена. — Я только не понимаю, с чего ты так волнуешься… Я ведь знаю, что ты любишь меня… — Что это? — внутренно дрожал Сверкалов. — Искренность или ирония?.. Что она думает? О, я бы много дал, чтобы узнать, что она думает?.. Тут же он решил окончательно рассеять подозрения жены. — Ты знаешь, между прочим, что Ликушина имеет целую челюсть вставную… Брр!.. И волосы красит. Думая о туфлях, жена машинально спросила: — Да? Откуда ты знаешь такие подробности? В груди Сверкалова что-то оборвалось. Похолодело. — Конец!.. У нее самые определенные подозрения. Не попадая рукой в рукав пиджака, Сверкалов подозрительно и злобно закричал: — Что ты пристаешь ко мне с Ликушиной? Что это значит? — Господи! Да кто ж к тебе пристает. Ты сам же начал о ней разговор. Чего ты волнуешься? Не буду же я ревновать тебя к Ликушиной. — Конец! — охнул внутренно Сверкалов. — Гибель! Схватился за голову и выбежал из дому… Севши в трамвай, Сверкалов первым долгом вынул двугривенный и стал держать его на виду, весь замирая от опасения, что в нем могут заподозрить пассажира, желающего прокатиться без билета. Кондуктор раза два промелькнул мимо него, отбирая деньги у других, а Сверкалов тянулся за ним, беспокойно повторяя: — Получите же с меня… Почему вы не берете с меня?! Наконец кондуктор протянул руку к Сверкалову. Взял его двугривенный, повертел в руках и, равнодушно возвращая, сказал: — Пожалуйста, перемените. Это оловянный. — Конец, — оборвалось внутри у Сверкалова. — Он, наверное, думает, что я нарочно хотел подсунуть ему фальшивый… Черт знает что! Еще, пожалуй, подумает, что я сам и сделал его… Какая гадость. Сверкалов ненатурально засмеялся, взял обратно деньги, вынул другие и сказал: — Это мне подсунули где-нибудь. Вот, получите. И, посмотрев на застывшее лицо кондуктора, заискивающе спросил: — Что, много у вас работы? Сейчас же стало ясно, что вопрос, после случая с двугривенным, совершенно нелеп и неуместен. Нужно было загладить его. Сверкалов снова вынул из кармана оловянный двугривенный, осмотрел его и сказал: — Ей-Богу, как настоящий! Ха-ха! А вы, небось, думаете — вот, мол, барин хотел всучить под шумок фальшивый двугривенный… А? Говорите, черт вас возьми… думали?.. Во рту накипала, скверная горечь. — Зачем я это говорю? Глупо, бессмысленно. Ведь я, действительно, тянулся за кондуктором так настойчиво, будто в самом деле хотел сплавить двугривенный… Боже! Как тяжело!.. Как гадко… Так как Сверкалов был уверен, что его соседи подозревают в нем фальшивомонетчика, то — посмотрел на полного блондина в очках и сказал: — Вот я — имею в гимназии службу, зарабатываю тысячи две, человек более или менее обеспеченный… А каково бедному, если ему попадется фальшивый двугривенный… Не правда ли? Мне-то ничего… служба, доверие начальства… Гм… Полному господину нужно было сходить на остановке. Он недоуменно посмотрел на Сверкалова, встал и вышел. — Конец! — по своей привычке охнул Сверкалов. — Гибель! Не дожидаясь следующей остановки, он выскочил из трамвая и остальную часть пути, с тяжелым сердцем, прошел пешком. Горничная попросила Сверкалова в кабинет Ликушина. — Барин говорит по телефону… сейчас придет. Сверкалов сделал несколько шагов по кабинету, подошел к столу и стал рассматривать разные безделушки… Взял машинально какое-то кожаное потертое портмоне и стал рассеянно вертеть его в руках. Сзади раздался неожиданный голос: — А! Вы здесь!.. Сверкалов вздрогнул и выронил портмоне. — Не беспокойтесь, — сказал Ликушин, быстро нагибаясь. — Я подниму. — Конец! — заскрежетал зубами Сверкалов. — Что он подумает? Что он может подумать? Застал меня одного в кабинете, с чужим портмоне в руках… Господи, как это противно… Как гнусно!.. — Портмоне рассматривал, — болезненно улыбаясь, сказал он. — Очень замысловатая штука. — Что вы, — небрежно возразил хозяин. — Самая примитивная штука: нажать сверху пружину — оно и раскроется! — Да? — задрожал внутренно Сверкалов. — Не думаешь ли ты, что и я нажимал пружину и лазил внутрь?.. Этого только еще недоставало… — А мне его не удалось открыть, — заявил он угрюмо. Хозяин отложил портмоне в сторону и взял гостя за руки. — Да? Ну, как поживаете, мой дорогой? Что поделывали последнее время? — Кошельки-чужие открывал. — болезненно усмехнулся про себя Сверкалов. А вслух сказал: — Ничего. Скажите, где вы купили это портмоне?.. Я бы очень хотел приобрести себе такое. Я его поэтому и рассматривал! — Господи! Да в самом паршивом магазине можно его купить… Что это вы так заинтересовались этим портмоне? Сверкалов, бледный, с прыгающими губами, нагнулся к хозяину. — Почему заинтересовался? Не думаете ли вы, что я хотел ознакомиться с его содержимым? А? Вы уж говорите прямо? — Как он глупо шутит, — поморщился внутренно Ликушин. — Ха-ха, милейший! Немного же заработали бы вы!.. Там какая-то мелочь… Жена ваша здорова? — Здорова, — отвечал отрывисто Сверкалов. — С вами случалось когда-нибудь: взял в руки какую-нибудь вещь — совершенно машинально… Начинаешь ее вертеть в руках и только потом с удивлением спохватишься: Э! Как эта вещь попала тебе в руки?! Случалось? — Не помню, — удивился Ликушин. — А что? — Да так спрашиваю. Кстати, знаете, я скоро получаю от тетки наследство. Так что в деньгах совершенно не нуждаюсь… В кабинет вошла хозяйка дома и поздоровалась со Сверкаловым. — Хе-хе! — сказал Сверкалов. — Почему же вы, Дмитрий Павлыч, не расскажете супруге о только что происшедшем забавном инциденте… Представьте, прихожу я, — Дмитрия Павлыча нет… Беру совершенно машинально это портмоне, вдруг входит он. Я, от неожиданности, роняю портмоне, и мне сделалось смешно: вдруг Дмитрий Павлыч подумает, что я хотел вытащить содержимое кошелька и был застигнут на месте преступления, Ликушин внимательно взглянул на Сверкалова. — Да почему вы придаете такое значение этому пустяку? — медленно спросил он. — Подумал! — оборвалось сердце. — Раньше не думал и не придавал значения, а теперь после моих бестактных разговоров и объяснений что-то подозревает. Теперь — конец!.. Гибель! Сверкалов выхватил из кармана бумажник и закричал: — У меня есть деньги… Вот триста рублей!! Я в чужих не нуждаюсь… Не думайте!.. Не ду-у-у… Упал в кресло и закатился долгой томительно жуткой истерикой. Ликушины забегали, схватили воду, терли виски, охали и недоумевали. За окном был веселый, ликующий праздник: торжествующе гудели автомобили, сверкало электричество и тревожно-радостно звонили трамваи, празднуя грубую победу над человеком…