Имение Хонса

В конце июля я получил несколько настойчивых писем от старого друга Хонса, приглашавших меня то в вежливой, то в добродушно-бранчливой форме посетить недавно приобретённое им имение. Как раз в это время я приводил в порядок запутанные благодаря долгому отсутствию отношения мои с некоторыми крупными редакциями и был по горло занят работой. Последнее письмо Хонса я долго держал в руках; текст его носил отпечаток болезненного возбуждения и, не скрою, сильно задел моё природное любопытство. «Проклятье городу! — писал Хонс своим прыгающим тесным почерком. — Я счастлив только теперь; кругом свет. Относительно города: имей он форму стула, я с удовольствием сломал бы его вдребезги. Ты должен приехать. Ты будешь поражён. Я открыл истину спасения мира». Далее следовал ряд обычных пожеланий и вопросов. «Истина спасения мира» заставила меня громко расхохотаться. Конечно, это был ряд весёлых, пикантных развлечений, на которые чудаковатый Хонс был мастер всегда. В раздумьи я подошёл к зеркалу. Сидячая жизнь в течение последних трёх месяцев сильно изменила мою наружность: исчезла здоровая полнота, результат пребывания на берегах океана, слинял загар, взгляд стал рассеянным, беспокойным, лицо осунулось. В деревне у Хонса, должно быть, действительно хорошо. В конце концов, какая-нибудь неделя отдыха могла только помочь впоследствии в успешном конце работы. Я позвонил и приказал горничной собрать чемодан. Описывать, как я приехал на вокзал, спал в душном вагоне, положив голову на плечо уснувшей толстой молочницы, и как благополучно прибыл к назначенному месту, — считаю совершенно излишним. Потрясающая сущность этого рассказа начинается с того момента, когда я увидел Хонса. Дело было вечером. Сумеречные краски зари сияли тихим благословением, пахло полевыми цветами, росой и необыкновенно вкусным, густым, как смородинное пиво, деревенским воздухом. Хонс стоял у ворот, широко расставив руки. Он сильно изменился. В степенном, величественном господине трудно было узнать прежнего Хонса, завсегдатая маленьких кабачков и тех весёлых городских мест, откуда можно уйти с распоротым животом. — Я счастлив, — сказал он, обнимая меня, когда я соскочил с лошади, и несколько смущённый торжественностью его голоса, пытался весело засмеяться. — Пойдём же; Гриль, уберите лошадь и всыпьте ей двойную порцию ячменя. Конечно, ты удивлён тем, что я разбогател, не так ли? Это поучительная история. В Хонсе резко вспыхнула новая для меня черта: он казался подавленным и удручённым, что совершенно и неприятно дисгармонировало с его полной, цветущей внешностью, великолепной бородой и кротким, проницательным взглядом. Костюм его был оригинален: совершенно белый, он производил впечатление, как будто на Хонса вытряхнули мешок муки. Шляпа, галстук и сапоги были тоже белые. Мы шли через обширный красивый сад, и, пока Хонс с неестественной для него суетливостью, сбиваясь и путаясь, рассказывал мне действительно слегка подозрительную историю своего обогащения (перепродал чьи-то паи), я с любопытством осматривался. Чрезвычайно нежные, поэтические тона царствовали вокруг. Бледно-зелёные газоны, окружённые светло-жёлтыми лентами дорожек, примыкали к плоским цветущим клумбам, сплошь засаженным каждая каким-нибудь одним видом. Преобладали левкои и розовая гвоздика; их узорные, светлые ковры тянулись вокруг нас, заканчиваясь у высокой, хорошо выбеленной каменной ограды маленькими полями нарциссов. Своеобразный подбор растений дышал свежестью и невинностью. Не было ни одного дерева, нежно цветущая земля без малейшего тёмного пятнышка производила восхитительное впечатление. — Что ты скажешь? — пробормотал Хонс, заметив моё внимание. — Заметь, что здесь нет ничего тёмного, так же, как и в моём доме. — Тёмного? — спросил я. — Судя по твоим сапогам. Но всё-таки, конечно, у тебя есть в доме чернила. — Цветные, — горделиво произнёс Хонс. — Преимущественно бледно-лиловые. Это моя система возрождения человечества. Моя недоверчивая улыбка пришпорила Хонса. Он сказал: — Мы войдём… и ты узнаешь… я объясню… Наш разговор оборвался, потому что мы подошли к большому, каменному белому дому. Хонс открыл дверь и, пропуская меня, сказал: — Я пойду сзади, чтобы ничем не нарушать твоего внимания. Недоумевающий, слегка растерянный, я поднялся по лестнице. Действительно, всё было светлое. Потолки, стены, ковры, оконные рамы — всё поражало однообразием бледных красок, напоминавших больничные палаты в солнечный день. — Иди дальше, — сказал Хонс, когда я остановился у двери первой комнаты. Невольно я обернулся. В двух шагах от моей спины стоял Хонс и смотрел на меня пристальным взглядом, от которого, не знаю почему, стало жутко. В тот же момент он взял меня под руку. — Смотри, — сказал Хонс, показывая отделку залы, — необычайная гармония света. Не к чему придраться, а? Необычайная гармония? Я сомнительно покачал головой. Мне, по крайней мере, она не нравилась. Смертельная бледность мебели и обоев казалась мне эстетическим недомыслием. Я тотчас высказал Хонсу свои соображения по поводу этого. Он снисходительно усмехнулся. — Знаешь, — произнёс он, — пока подают есть, пойдём в кабинет, и я изложу тебе там свои убеждения. По светлому паркету, через бело-розовый коридор мы прошли в голубой кабинет Хонса. Из любопытства я сунул палец в чернильницу, и палец стал бледно-лиловым. Хонс рассмеялся. Мы уселись. — Видишь ли, — сказал Хонс, бегая глазами, — порочность человечества зависит безусловно от цвета и окраски окружающих нас вещей. — Это твоё мнение, — вставил я. — Да, — торжественно продолжал Хонс, — тёмные цвета вносят уныние, подозрительность и кровожадность. Светлые — умиротворяют. Благотворное влияние светлых тонов неопровержимо. На этом я построил свою теорию, тщательно изгоняя из своего обихода всё, что напоминает мрак. Сущность моей теории такова: 1) Люди должны ходить в светлых одеждах. 2) Жить в светлых помещениях. 3) Смотреть только на всё светлое. 4) Убить ночь. — Послушай! — сказал я. — Как же убить ночь? — Освещением, — возразил Хонс. — У меня по крайней мере всю ночь горит электричество. Так вот: из поколения в поколение взор человека будет встречать одни нежные, светлые краски, и, естественно, что души начнут смягчаться. Пойдём ужинать. Завтра я расскажу тебе о всех моих удачах в этом направлении. В столовой палевого оттенка мы сели за стол. Прислуживал нам лакей, одетый, как и сам Хонс, во всё белое. За ужином Хонс ел мало, но тщательно угощал меня прекрасными деревенскими кушаньями. — Хонс, — сказал я, — а ты… ты чувствуешь возрождение? — Безусловно. — Глаза его стали унылыми. — Я чувствую себя чистым душой и телом. Во мне свет. Я выпил стакан вина. — Хонс, — сказал я, — мне чертовски хочется спать. — Пойдём. Хонс поднялся, я следовал за ним; конечно, он привёл меня в светло-сиреневую комнату; я пожелал ему доброй ночи. Кротко мерцая глазами, Хонс вышел и тихо притворил дверь. Засыпая, я громко хихикал в одеяло. Затем наступили совершенно невероятные события. Какой-то шум разбудил меня. Я сел на кровати, протирая глаза. Издали доносился топот, крики, металлическое бряцание. Первой моей мыслью было то, что в доме пожар. Полуодетый я выбежал в коридор, пробежал ряд ярко-освещённых, бледно-цветных комнат, в направлении, откуда слышался шум, открыл какую-то дверь и превратился в соляной столб… Мертвецки пьяный, в одном нижнем бельё, Хонс сидел на коленях у полуголой женщины. На полу валялись бутылки, ещё две красавицы с растрёпанными волосами орали во всё горло непристойные песни, размахивая руками и изредка хлопая Хонса по его маленькой лысине. На подоконнике три оборванца с лицами преступных кретинов изображали оркестр. Один дул что есть мочи в железную трубку от холодильника, другой бил кулаком в медный таз, третий, схватив крышку от котла, пытался сломать её каминной кочергой. Хонс пел: И-трах-тах-тах, И-трах-тах-тах, У-ы, у-ы, у-ы. При моём появлении произошло замешательство. Кретины бежали через окно, прыгая, как обезьяны, в кусты. Взбешённый Хонс, схватив кухонный нож, бросился на меня, я быстро захлопнул дверь и повернул ключ. Тогда за запертой дверью поднялся невероятный содом. Поспешно удалившись, я стал обдумывать меры, могущие успокоить Хонса. Конечно, прежде всего следовало уничтожить следы Гоморры, но Хонс был в той комнате, с ножом, следовательно… Постояв с минуту, я прошёл к себе, взял револьвер и снова подкрался к двери. К моему удивлению, наступила тишина. Употребив две минуты на то, чтобы вытащить ключ, не брякнув им, я успешно выполнил это и посмотрел в скважину. Хонс, сражённый вином, лежал на полу и, по-видимому, спал. Женщин не было, вероятно, они, так же как и кретины, удалились через окно. Тогда я вложил ключ, открыл дверь и, осторожно, чтобы не разбудить Хонса, привёл всё в порядок, выкинув за окно бутылки и музыкальные инструменты. Затем я лёгонько встряхнул Хонса. Он не пошевелился. Я удвоил усилия. — Ну, что? — слабо простонал Хонс, приподымаясь на локте. Я взял его под мышки и поставил на ноги. Он стоял против меня, покачиваясь, с опухшим, бледным лицом. — Ты… — начал я, но вдруг свирепая, сумасшедшая ярость исказила его черты: я был свидетелем. С находчивостью, свойственной многим в подобных же положениях, я мягко улыбнулся и положил руку на его плечо. — Тебе приснилось, — кротко сказал я. — Галлюцинация. Вспомни преподобных отцов. — Что приснилось? — подозрительно спросил он. — Не знаю, что-то, должно быть, страшное. Он с сомнением осматривал меня. Я сделал невинное лицо. Хонс осмотрелся. Порядок в комнате, видимо, поразил его. Ещё мгновение, ещё ласковая гримаса с моей стороны, и он уверовал в моё неведение. — Что же такое страшное могло мне присниться? — с наивной доверчивостью, свойственной многим сумасшедшим, сказал он. — С тех пор, как я живу здесь, сны мои светлы и приятны. Он громко и стыдливо захохотал, в полной уверенности, что обманул меня. Тогда я вздохнул свободно.