Игрушка

В один из прекрасных осенних дней, полных светлой холодной задумчивости, неяркого сияния солнца и жёлтых, бесшумно падающих листьев, я гулял в городском саду. Аллеи были пусты, пахло прелью, земляной сыростью; в багрянце листвы светилось чистое голубое небо. Это был старинный провинциальный сад, изрезанный вдоль и поперёк неправильными тропинками; сад с оврагами, густо поросшими крапивой; с кирпичами, мостиками и полусгнившими ротондами. Огромные столетние липы и берёзы почти закрывали небо; в их влажной сочной тени было так хорошо прилечь, наблюдая маленьких красногрудых снегирей, прыгавших по земле. Я шёл, помахивая тросточкой, вполне довольный настоящей минутой, тишиной и лёгкими послеобеденными мыслями. Повернув с аллеи на узкую кривую тропинку, я заметил двух мальчуганов, присевших на корточки в густой высокой траве, и подошёл к ним совсем близко. Сейчас трудно припомнить, почему это так вышло. Я человек довольно замкнутый и неохотно сталкивающийся с кем бы то ни было, даже с детьми; возможно, что меня привлекло сосредоточенное молчание маленьких незнакомцев, изредка прерываемое тихими напряжёнными возгласами. Оба так погрузились в своё занятие, что я, незамеченный, очутился от них не далее десяти шагов и притаился за деревом. Мальчики продолжали возиться, устраивая что-то своё, понятное им и никому более. Вытянув шею, я разглядел обоих. Один, постарше, лет, вероятно, двенадцати, круглоголовый и низенький, выглядел сильным, задорным крепышом, румяный и загорелый. Другой, тоненький, высокий, с бледным, истощённым лицом и оттопыренными ушами, производил более симпатичное впечатление; природа как будто пожалела его, наградив парой чудных выразительных глаз. Одеты были оба они в летние гимназические блузы и белые форменные фуражки. Крапива и лопухи мешали мне хорошенько рассмотреть странное сооружение, возведённое мальчиками. Я был уверен, что эта незаконченная постройка превратится со временем в уродливую глыбу земли и палок под громким именем «Крепости Меткой Руки» или «Форта Бизонов» — забава, которой увлекался и я в те блаженные времена, когда длина моих брюк не превышала ещё одного аршина. Пока я гадал, старший мальчик согнулся, стругая что-то перочинным ножом, и я увидел два невысоких кола, торчавших из земли очень близко друг к другу. Верхние концы их соединялись короткой, прибитой гвоздями перекладиной. Тут же сзади бледного мальчугана валялась грязная скомканная тряпка. Круглоголовый сунул руку за пазуху и сказал: — Думал — потерял. А она здесь. Он вытащил что-то зажатое в кулак и показал приятелю. Потом бросил на землю. Это была бечёвка, смотанная клубком. А я услышал в этот момент тоненькие неопределённые звуки, выходившие, казалось, из-под земли. Гимназистик кончил строгать и встал. В руках у него был толстый заострённый кусок дерева. Он воткнул его в землю между вертикально торчащими кольями, взял бечёвку и крепко, аккуратно завязал один её конец вокруг только что воткнутого колышка. Другой конец спустил через перекладину, и я увидел… петлю. Младший, упираясь руками в согнутые колени, внимательно следил за работой, старательно помогая товарищу бровями и языком, точь-в-точь как на уроке чистописания. — Готово, Синицын! — сказал крепыш и, быстро оглянувшись, прибавил торжественным, сухим голосом: — Ведите преступника! И тут я сделался свидетелем неожиданной отвратительной сцены. Грязная тряпка оказалась мешком. Синицын встряхнул его, и на траву, беспомощно расставляя крошечные дрожащие лапы, вывалился слепой котёнок. Он шатался, тыкался головой в траву и жалобно, тонко скулил, дрожа всем тельцем. — Ревёт! — сказал Синицын, любопытно следя за его движениями. — Смотри, Буланов, — на тебя пополз!.. — Он думает, что мы его оправдаем, — сердито отозвался Буланов, хватая котёнка поперёк туловища. — Знаешь, Синицын, ведь все преступники перед смертью притворяются, что они не виноваты. Чего орёшь? У-у! Я вышел из-за прикрытия. Моё появление смутило маленьких палачей; Буланов вздрогнул и уронил котёнка в траву; Синицын испуганно расширил глаза и вдруг часто замигал, подтягивая ремешок блузы. Я приветливо улыбнулся, говоря: — Чего переполошились, ребята? Валяйте, валяйте! Интересно! Оба молчали, переглядываясь, и по сердитым вытянутым лицам их было видно, как глубоко я ненавистен им в эту минуту. Но уходить я не собирался и продолжал: — Экие вы трусишки, а? Что это у вас? Качели? Буланов вдруг неожиданно и громко прыснул, побагровев, как вишня. Сравнение с качелями, очевидно, показалось ему забавным. Синицын откашлялся и протянул тоскливым, умоляющим голосом: — Это… это… видите ли… вот… виселица. Мы хотели поиграть… вот… а… Он умолк, захлебнувшись волнением, но Буланов поддержал его. — Так, ничего, — равнодушно процедил он, рассматривая носки своих сапог. — Играем. А вам что? — Да ничего, хотел посмотреть. — Вы, может быть, драться думаете? — продолжал Буланов, недоверчиво отходя в сторону. — Так не нарывайтесь, у меня рогатка в кармане. — Ах, Буланов, — укоризненно сказал я, — совсем я не хочу драться. А вот зачем вы хотели котёнка повесить? — А вам что? — торопливо заговорил Синицын. — Вам-то не всё равно? Всё одно, его утопить хотели… и ещё троих… Я у кухарки выпросил… Вот… — Ему всё равно! — подхватил Буланов. — Так ведь вы не умеете, — заметил я, — тут нужно знать дело. Мальчики переглянулись. — Умеем! — тихо сказал Буланов. — Ну, как же? — Как? А вот как, — снова заговорил Синицын, и его бледное лицо мечтательно вспыхнуло, — а вот как: ставят его под виселицу… А стоит он на стуле… Потом палач петлю наденет и… — Врёшь! — горячо перебил Буланов. — Вот и врёшь! Сперва ещё балахон наденут… совсем… с головой… Ну? Не так, что ли? — Балахон? Да, — покорно повторил Синицын. — А потом — раз! Стул из-под него вышибут — и вся недолга. — Это кто же тебе рассказал? — Кто? Вот он, — Синицын указал на Буланова. — А ему дядя рассказывал. — И он весь бывает синий, — заявил Буланов, наматывая бечёвку вокруг пальца. — Котёнка оставьте, — сказал я. — Жалко. Бросьте эту затею! Дети молчали. Моё заявление, по-видимому, не было для них неожиданностью, они предчувствовали его и не обманулись моей смиренностью. Наконец, сердясь и краснея, Буланов сказал: — Людей можно, а котят — нет?.. — И людей нельзя. — Дядя говорит — можно, — возразил мальчик, окинув меня критическим взглядом, и прибавил: — Он умнее вас. Он за границей был. Возражения становились бесполезными. Авторитет дяди окончательно уничтожал меня в глазах моих противников. И как уверять их, что не он, дядя, умнее, а я?.. Я ударил ногой миниатюрную виселицу, и она рассыпалась. Гимназистики, оторопев, пустились бежать со всех ног, бросив на произвол судьбы котёнка, мешок и неиспользованную бечёвку. Зверёк пищал и ползал, путаясь в высокой траве. Я обратил их в бегство, но был ли я победителем? Нет, потому что они остались при своём ясном и логическом убеждении: — Если можно людей, то кошек — тем более… Быть может, впоследствии, когда жизнь ярко и выпукло развернёт перед ними свою подкладку, Синицын и Буланов преисполнятся сочувствия к кошкам и начнут тщательно воспитывать откормленных сибирских котов, но теперь как отказаться от нового романтического удовольствия, приближающего их детские души к непонятному волнующему трагизму современности, захватывающему и интересному, как роман из индийской жизни? «Там» — вешают… И мы… Впечатления детства… Какова их судьба?