Граф Калиостро

У кого из нас не сжималось сердце и не хмурились страдальчески брови при чтении в газетах краткого, но выразительного сообщения: — «Дикая расправа. Вчера обыватель города Мымры избил палкой газетного корреспондента». Кто из нас не качал печально головой и не говорил со стоном отчаяния: — Какая темнота! Боже, какая косность! И рисовался нам облик затравленного, замученного носителя и проводника света и культуры, откуда-то глядели страдающие недоуменные глаза газетного корреспондента с застывшим в них вопросом: — За что? — За что? Теперь я знаю, за что. С самых ранних лет меня до глубины души волновала и возмущала человеческая несправедливость. И до глубокой старости я буду негодовать на человеческую односторонность и близорукость в тонких деликатных вопросах. Таким тонким деликатным вопросом я считаю многовековую исконную вражду между провинциальным журналистом и провинциальным обывателем, и меня всегда удивляло, что никто до сих пор не мог разобраться как следует в вышеупомянутом деликатном вопросе. Все, как будто сговорившись, согласным хором восклицали по прочтении телеграммы об избиении обывателем провинциального журналиста: — Какая ужасающая тьма! Что за дикари! И, конечно, всю вину обрушивали на обывателя. Вероятно, многим известно, что у обывателя часто бывает совершенно противоположное отношение к провинциальному журналисту. Обыватель патриотичен, он гордится своим городом, своей газетой, своим журналистом, и нередко с его уст срываются такие одобрительные слова: — Читали вы сегодня в «Мымринском Курьере» статью графа Калиостро (провинциальные журналисты избирают себе самые звучные, красивые псевдонимы)? Читали? Ах, шельма! Ах, собака! Попадись такому на язычок… Как это он ловко отбрил сегодня помощника заведующего городскими скотобойнями… А вчера — тоже: «известно ли», говорит, «кому это надлежит ведать, что ямы, выкопанные для посадки деревьев, залило водой и затянуло грязью?» Очевидно, говорит, «городские деньги идут не на благоустройство города, а для наполнения ям зловонной водой?» Так и колет! Так и брызжет ядом! И откуда что берется?! Обыватель гордится своим фельетонистом; восхищается им. Когда граф Калиостро, с гордым, независимым видом, шагает по городскому саду, обыватели почтительно уступают ему, как существу высшему, дорогу, а сзади слышится тихий заглушённый шепот: — Смотрите, смотрите!.. Это граф Калиостро! Который вчера порядки в городской библиотеке похваливал. — Ах, какой интересный! И шагает, шагает граф Калиостро, с загадочной улыбкой на лице, таинственный в своем могуществе, до краев наполненный неограниченными возможностями прохватить, разнести и продернуть всех, кто является врагом культуры и общественности. Ни у кого тогда ни на минуту не появляется мысль поколотить графа Калиостро или причинить ему какую-либо другую неприятность — он, как коронованная особа среди своих почтительных подданных, в полной безопасности… И долго работает он так, окруженный всеобщим уважением и тихим удивлением, бичуя пороки и неправду. И кажется, что Россия благоденствует под мирным тактичным управлением знатных титулованных иностранцев: в городе Мымрах борется с городскими скотобойнями граф Калиостро, в Звенигороде бичует думские порядки суровый непреклонный князь Серебряный, а Елабугу защищает от натиска тьмы и спячки Железная Маска или какой-нибудь Марк Аврелий, или граф Монте-Кристо… Так борется и работает эта титулованная нация. И вдруг — среди безоблачного неба появляется странное. неожиданное, страшное сообщение: — «Мымры. Обыватель Коренастов поколотил палкой журналиста Балкашкина, пишущего под псевдонимом — граф Калиостро». Это является каким-то зловещим сигналом. Подданные восстают на своих королей, и звенигородский обыватель начинает очертя голову колотить своего князя Серебряного, в чем от него не отстает елабужец, неожиданно набрасывающийся без всякого милосердия на Железную Маску, Марка Аврелия или даже на самого сурового, загадочного Монте-Кристо. И рисуется перед глазами облик свергнутого с пьедестала, затравленного поборника светлых идеалов и носителя культуры, и откуда-то издалека звучит страдальческий недоуменный вопрос Марка Аврелия: — За что? Пожалуй, ответить на этот вопрос будет не так трудно. Разворачивая местную газету, обыватель Коренастов всегда полон истерического любопытства: что-то сегодня она принесет ему интересного? Просмотрев одним глазом телеграммы, набрасывается на фельетон и с замирающим сердцем читает: «В страшное время мы живем! В человеке глохнет все хорошее, светлое. Мы возвращаемся к первобытным временам: — Зверства и жестокости! Вчера мы были свидетелями следующего факта: измученная лошадь тащила под гору тяжелый воз, а ломовик осыпал ее ударами, кричал, ругался и всячески оскорблял беззащитное животное, не могущее ответить ему теми же словами. Что же делает наше общество покровительства животных? Оно спит? — Покойной ночи, господа! Если вам нужны подушки — не возьмете ли вы их у гласных нашей городской думы? Ха-ха! Да… Глубокую истину высказал великий Островский: — „Жестокие, сударь, у нас нравы“». Фельетон производит на Коренастова ошеломляющее впечатление. — Ловко, шельма! Как это он здорово ввернул Островского. Бедный Коренастов не знает, что ни одно произведение графа Калиостро не обходится без трех цитат: 1) Жестокие, сударь, у нас нравы. 2) Всякое бывало, как говорит Бен-Акиба. 3) Поживем — увидим. Первая принадлежит Островскому, вторая — Тучкову, а третья — неизвестно кому. Вероятно, Марку Аврелию или Железной Маске… Коренастов доволен, Коренастов кивает головой и переходит к хронике. Хроника такая: — «Вчера закончено рытье ям для посадки деревьев на Павловской улице. Можно сказать меткими словами великого русского поэта Никитина: …Вырыта заступом яма глубокая… — В последние дни наступили неожиданные холода с ветром и дождями. „Холодно, холодно, холодно“, — как говорили три сестры в пьесе Чехова того же названия». Нравится Коренастову и хроника. Написана она бойко, живо, с цитатами и ссылками на популярных авторов. Видно, что писал интеллигентный человек. Прочитывает Коренастов и театральную рецензию. — «Шедшая вчера пьеса популярного сатирика Гоголя „Ревизор“ была разыграна очень недурно, с ансамблем. Все исполнители были на своих местах. Не удовлетворила нас только Макбетова. Петров провел свою роль с огоньком. Побольше бы таких хороших пьес! Публики было немного. Скоро антреприза заканчивает сезон и уезжает. „Негр сделал свое дело, негр может уходить“…» Коренастов в восхищении. На другое утро Коренастов снова разворачивает газету. Читает фельетон: — «Городская дума до сих пор ничего не сделала с приказчичьим отдыхом. Почему? Она спит? Не нужна ли ей подушка? Пусть она возьмет ее в обществе покровительства животных! А приказчики пока что — работают, как лошади… Да… Жестокие, сударь, у нас нравы! Мы не будем удивлены, если этот вопрос пролежит под сукном еще десять лет. — Всякое бывало! — как говорил мудрец Бен-Акиба в „Уриель-Акосте“ популярного Гуцкова. Поживем — увидим». Коренастов молчит. Не выводит его из молчания и задумчивости даже хроника: — «Вчера закрылись за прекращением эпидемии холерные бараки». «Негр сделал свое дело, негр может уходить». Безмолвно прочитывает Коренастов театральную рецензию: — «Шедшая вчера пьеса популярного автора Шекспира „Гамлет“ была разыграна очень недурно, с ансамблем. Все исполнители были на своих местах. Не удовлетворила нас только Макбетова. С большим огоньком провел свою роль тени отца Гамлета Петров. Почаще бы ставить такие чудные пьесы! Публики было мало. „Мало слов, а горя реченька“, — как говорил пупулярный певец гражданской скорби Н. А. Некрасов». Молчит Коренастов. Снова и снова разворачивает по утрам Коренастов «Мымринский Курьер». Снова и снова читает он графа Калиостро. И снова бичует неугомонный граф лавочников, которые нагружают мальчишек тяжелыми кульками. Снова подкрепляет он это обвинение цитатой: — Жестокие, сударь, у нас нравы. Впрочем, поживем — увидим. Хроника по-прежнему пишется бойко, интеллигентно: «Вчера отбыл с курьерским поездом в Москву податной инспектор Косолапов». «В Москву, в Москву», — как говорили три сестры Чехова в пьесе того же названия. И снова, как и прежде, несчастная Макбетова не может удовлетворить капризного графа Калиостро, хотя она и пытается играть Лизу в нашумевшей в свое время пьесе драматурга Грибоедова, так трагически, безвременно погибшего под ножами убийц (жестокие, сударь, и т. д.). Коренастов дочитывает газету, и брови его сжаты, и на лице, написана мрачная решимость, страдание и боль, а плечи нервно подергиваются. Молча встает он, приглаживает волосы и, глядя куда-то в угол, сдержанно говорит жене: — Жена! Дай мне сюртук. Вернусь через час. Отыскивает палку, шляпу и уходит. Через час возвращается, ставит палку в угол и, не промолвив ни слова, ложится в постель. Спит тревожно. А на другой день, как удар грома, появляется в газете неожиданное бессмысленное, дикое сообщение: — «Обыватель Коренастов избил палкой нашего сотрудника графа Калиостро (А. М. Балкашкина). Жестокие, сударь ты мой, у нас нравы!» И поднимается сразу целый лес всплескивающих рук: — Боже! Где мы живем? Среди дикарей? Какая косность… какое мракобесие… До глубокой старости буду я негодовать на человеческую односторонность и близорукость в тонких, деликатных вопросах.