Городовой Сапогов

Ялтинский городовой Сапогов получил от начальства почетное, полное доверия к уму и такту Сапогова поручение: обойти свой участок и проверить всех евреев — занимается ли каждый еврей тем ремеслом, которое им самим указано и которое давало такому еврею драгоценное, хрупкое право жить среди чудесной ялтинской природы… Проверять хитрых семитов Сапогову было приказано таким образом: пусть каждый семит сделает тут же, при Сапогове, на его глазах, какую-либо вещь по своей ремесленной специальности и тем докажет, что бдительное начальство не введено им в заблуждение и недостойный обман. — Ты только держи ухо востро, — предупредил Сапогова околоточный. — А то — так тебя вокруг пальца и обкрутят! — Жиды-то? Меня-то? Да господи ж. И пошел Сапогов. — Здравствуйте! — сказал Сапогов, входя к молодому Абраму Голдину. — Ты это самое, как говорится: ремесло свое… Сполняешь? — А почему мне его не исполнять? — удивился Абрам Голдин. — Немножко кушаю себе хлеб с маслом. Знаете — фотография, конечно, такое дело: если его исполнять, то и можно кушать хлеб с маслом. Хе-хе! На здоровьичко… — Та-ак, — нерешительно сказал Сапогов, переминаясь с ноги на ногу. — А ты вот что, брат… Ты докажи! Проверка вам от начальства вышла… — Сделайте такое одолжение, — засуетился Абрам Голдин, — мы сейчас из вас сделаем такую фотографию, что вы сами в себя влюбитесь! Попрошу вас сесть… Вот так. Голову чуть-чуть набок, глаза сделайте, попрошу немножко интеллигентнее… рот можно закрыть! Закройте рот! Не делайте так, будто у вас зубы болят. Нос, если вам безразлично, можно пока рукой не трогать. Потом, когда я кончу, можно его трогать, а пока держите руки на грудях. Прошу теперь не шевелиться: теперь у вас за-ме-ча-тель-но культурный вид! Снимаю!! Готово. Спасибо! Теперь можете делать со своим носом что вам угодно. Сапогов встал, с наслаждением расправил могучие члены и с интересом потянулся к аппарату. — А ну — вынимай! — Что… вынимать?.. — Что там у тебя вышло? Покажь!.. — Видите ли… Сейчас же нельзя! Сейчас еще ничего нет. Мне еще нужно пойти в темную комнату проявить негатив. Сапогов погрозил Голдину пальцем и усмехнулся. — Хе-хе! Старая штука!.. Нет, брат, ты мне покажи сейчас… А этак всякий может. — Что это вы говорите? — встревожено закричал фотограф. — Как же я вам покажу, когда оно не проявлено! Нужно в темную комнату, которая с красным светом, нужно… — Да, да… — кивал головой Сапогов, иронически поглядывая на Голдина. — Красный свет, конечно… темная комната… Ну, до чего же вы хитрые, жидова! Учитесь вы этому где, что ли… Или так, — сами по себе? Дай мне, говорит, темную комнату… Ха-ха! Не-ет… Вынимай сейчас! — Ну, я выну — так пластинка будет совершенно белая!.. И она сейчас же на свету пропадет!.. Сапогов пришел в восторг. — И откуда у вас что берется?! И чтой-то за ловкий парод! Темная, говорит, комната… Да-а. Ха-ха! Мало чего ты там сделаешь, в этой комнате… Знаем-с. Вынимай! — Хорошо, — вздохнул Голдин и вынул из аппарата белую пластинку. — Смотрите! Вот она. Сапогов взял пластинку, посмотрел на нее — и в его груди зажглась страшная, тяжелая, горькая обида. — Та-ак… Это значит, я такой и есть? Хороший ты фотограф. Понимаем-с! — Что вы понимаете?! — испугался Голдин. Городовой сумрачно посмотрел на Голдина… — А то. Лукавый ты есть человек. Завтра на выезд получишь. В 24 часа. Сапогов стоял в литографической мастерской Давида Шепелевича, и глаза его подозрительно бегали по странным доскам и камням, в беспорядке наваленным во всех углах. — Бонжур, — вежливо поздоровался Шепелевич. — Как ваше здоровьице? — Да так. Ты ремесленник будешь? А какой ты ремесленник? — Литографический. Ярлыки разные делаю, пригласительные билеты… Визитные карточки делаю. — Вот ты мне это самое и покажи! — сказал подмигивая Сапогов. — Сколько угодно! Мы сейчас, ваше благородие, вашу карточку тиснем. Как ваше уважаемое имя? Сапогов? Павел Максимович? Одна минутка! Мы прямо на камне и напишем! — Ты куда? — забеспокоился Сапогов. — Ты при мне, брат, пиши! — Да при вас же! Вот на камне! Он наклонился над камнем, а Сапогов смотрел через его плечо. — Ты чего же пишешь? Разве так? — Это ничего, — сказал Шепелевич. — Я на камне пишу сзаду наперед, а на карточке оттиск выйдет правильный. Сапогов засопел и опустил руку на плечо литографа. — Нет, так не надо. Я не хочу. Ты, брат, без жульничества. Пиши по-русски! — Так оно и есть по-русски! Только это ж нужно, чтобы задом наперед. Сапогов расхохотался. — Нужно, да? Нет, брат, не нужно. Пиши правильно! Слева направо! — Господи! Что вы такое говорите! Да тогда обратный оттиск не получится! — Пиши, как надо! — сурово сказал Сапогов. — Нечего дурака валять. Литограф пожал плечами и наклонился над камнем. Через десять минут Сапогов сосредоточенно вертел в руках визитную карточку и, нахмурив брови, читал: — Вогопас Чивомискам Левап. На сердце у него было тяжело… — Так… Это я и есть такой? Вогопас Чивомискам Левап. Понимаем-с. Насмешки строить над начальством — на это вы горазды! Понимаем-с!! Хороший ремесленник! Отметим-с. Завтра в 24. Когда он уходил, его добродушное лицо осунулось. Горечь незаслуженной обиды запечатлелась. «Вогопас, — думал, тяжело вздыхая, городовой, — Чивомискам!» Старый Лейба Буцкус, сидя в уголку сквера, зарабатывал себе средства к жизни тем, что эксплоатировал удивительное изобретение, вызывавшее восторг всех окрестных мальчишек… Это был диковинный аппарат с двумя отверстиями, в одно из которых бросалась монета в пять копеек, а из другого выпадал кусок шоколада в пестрой обертке. Многие мальчишки знали, что такой же шоколад можно было купить в любой лавчонке, без всякого аппарата, но аппарат именно и привлекал их пытливые умы… Сапогов подошел к старому Лейбе и лаконически спросил: — Эй, ты! Ремесленник… Ты чего делаешь? Старик поднял на городового красные глаза и хладнокровно отвечал: — Шоколад делаю. — Как же ты его так делаешь? — недоверчиво покосился Сапогов на странный аппарат. — Что значит — как? Да так. Сюда пятак бросить, а отсюда шоколад вылезает. — Да ты врешь, — сказал Сапогов. — Не может этого быть! — Почему не может? Может. Сейчас вы увидите. Старик достал из кармана пятак и опустил в отверстие. Когда из другого отверстия выскочил кусок шоколада, Сапогов перегнулся от смеха и, восхищенный, воскликнул: — Да как же это? Ах ты, господи. Аи да старикан. Как же это оно так случается? Его изумленный взор был прикован к аппарату. — Машина, — пожал плечами апатичный старик. — Разве вы не видите? — Машина-то — машина, — возразил Сапогов. — Да как оно так выходит? Ведь пятак-то медный, твердый, а шоколад сладкий, мягкий… как же оно так из твердого пятака может такая скусная вещь выйти? Старик внимательно посмотрел своими красными глазами на Сапогова и медленно опустил веки. — Электричество и кислота. Кислота размягчает, электричество перерабатывает, а пружина выбрасывает. — Ну-ну, — покрутил головой Сапогов. — Выдумают же люди. Ты работай, старик. Это здорово. — Да я и работаю! — сказал старик. — И работай. Это, братец, штука! Не всякому дано. Прощевайте! И то, что сделал немедленно после этого слова Сапогов, могло быть объяснено только изумлением его и преклонением перед тайнами природы и глубиной человеческой мысли: он дружеским жестом протянул старому шоколадному фабриканту руку. На другой день Шепелевич и Голдин со своими домочадцами уезжали на первом отходящем из Ялты пароходе. Сапогов по обязанностям службы пришел проводить их. — Я на вас сердца не имею, — добродушно кивая им головой, сказал он. — Есть жид правильный, который без обману, и есть другой сорт — жульнический. Ежели ты, действительно, работаешь: шоколадом или чем там — я тебя не трону! Нет. Но ежели — Вогопас Чивомискам Левап — это зачем же?