Гибель Козявкиных

Жила-была в Москве простая русская семья — Козявкиных. Одним словом, семья как семья, короче говоря: — Советская буржуазная семья. А еще короче говоря: — Совсемья совбуров. Вот сидела однажды эта семья за утренним чаем, или, короче говоря, за какой-то мутной бурдой из смеси сушеной малины и лаврового листу, а вместо сахару ели черный, осиный мед. В одной руке отец семейства держал кусок хлеба, в другой газету. Хлеб был грязный, как мочалка, и газета была грязная, тягучая, как мочалка. Жена перемывала стаканы, сделанные из пивных бутылок, и перетирала их куском кретона, отодранного от дивана. — Вот тебе, — сказал муж, — опять этот идиотический Ленин талдычит о продналоге. Ограбили бедных мужичков соверш… Жена пошевелила головой и сделала молниеносный знак глазами… Муж испуганно оглянулся: за спиной его стояла кухарка. — Да… взял Ленин у этих проклятых мужичишек хлеб — так им и надо: пусть подыхают, лишь бы жила и благоденствовала симпатичная советская власть!.. Так-то, Анисья, голубчик… — А на обед чего? — угрюмо спросила Анисья. — Откуда же мы знаем, — пожала плечами жена, щекоча пальцем лежащего на подоконнике худого кота. — Что сегодня выдают в очереди? Картошку и мыло? Ну, значит, обед из картошки. — Это что ж, мне, значит, пять часов в очереди стоять? — еще угрюмее спросила Анисья. — И когда же все это кончится?! — вдруг завыла она в голос. — При царе-то и картошка была, и говяда, и хлеб чистый белый, а как это жулье поналезало… Она вдруг опомнилась, пугливо покосилась на хозяев и закончила: — А как пришла народная коммунистическая власть — так и нам, народу, вздохнулось легче. Что нам — царь? Имперлист и больше ничего! Да Ленин-то наш, может, почище всякого царя — вот вам что! Вошла свояченица, кутаясь в мужское пальто. — В комнате у меня, — сказала она, — такой холодище, что нос из-под одеяла трудно высунуть… Дров — ни полена! И когда, наконец, этих мерзавцев-коммунистов черт унесет!! Хозяин поглядел на нее и сделал незаметный знак, указав глазом на Анисью. Сестра ее мигнула на Анисью и мужа, а Анисья, в свою очередь, приложила палец к губам и указала подбородком на хозяйку. — Я, собственно, не против советской власти, — поправилась сестра хозяйки. — Конечно, в недостатке дров повинны только белогвардейские банды! Но Ленин не прав в том, что слишком ослабил террор… Или нет, он — прав! Виноваты Милюков и Бурцев… Вошел сынишка — Костя. Он первым долгом подскочил к столу, сунул палец в осиный мед и облизал. — Ты чего не в училище? — спросил отец. — А чего я не видел в этом сумасшедшем доме?! Только и заставляют петь ихний паршивый «Интернационал» и молиться на портрет этого сволоча Левки Троцкого… Ужас написался на всех лицах: мама кивнула на Анисью, Анисья — на папу, папа — на маму, мама — на тетю, — и все отвернулись друг от друга. — …Конечно, я не спорю, — добавил Костя, — что Лев Давидович Троцкий почти гениальный человек и добрый гений России… А «Интернационал» — этот бодрый гимн пролетарского народа… который… А ну вас всех к черту!.. Он швырнул на стол недожеванную корку хлеба, заплакал и выбежал, хлопнув дверью. — Вы на него не обращайте внимания, Анисьюшка, — робко сказал отец. — Он так переутомился, что совсем как помешанный… — Да и я ничего такого не сказала, — возразила Анисья. — Мне-то что? Очередь так очередь! Постоим и в очереди, лишь бы хорошо жилось Совнаркому. Вот что-с! И вышла. — А я насчет дров продолжаю повторять, что не будь белогвардейских банд — и все было бы замечательно! Вот все, что я хотела сказать!.. И свояченица тоже вышла. — Пойду и я на службу, — вздохнул муж. И добавил, опасливо поглядывая на жену: — А ты… никуда не пойдешь? Смотри же! Ведь я тоже ничего такого не сказал. Не спорю, есть некоторые неурядицы, но почему? Потому что власть еще в периоде мощного строительства. Кстати, напомни мне вечером, чтобы выпороть Котьку. — Обязательно! Все-таки это лучше, чем тащить мальчишку в чека. И она вышла вслед за мужем. Кот остался в комнате один. Он огляделся, вспрыгнул на стол и стал принюхиваться. Сочно выругался: — Буржуи собачьи! И мед, и хлеб — все слопали! Коту хоть бы крошку оставили. Ну ладно же! Вспомните вы меня… Вышел в переднюю, оттуда на кухню, из кухни черным ходом во двор, на улицу — и побрел, крадучись вдоль стен. Вошел во двор чека, пробрался к комиссару, вспрыгнул ему на письменный стол и сказал: — Честь имею донести, что, состоя жильцом в семье Козявкиных, сегодня слышал своими ушами, как вся семья поносила всячески советскую власть: муж, жена, сын Котька, свояченица и даже эта толстая дура — Анисья. Расстреляйте их всех, а мне за информацию прошу выдать полфунтика печенки… Жить-то ведь надо, не подыхать же с голоду! Когда козявкинский кот возвращался домой, на морде у него было сознание исполненного долга, а на усах остатки печенки. «Печеночки подъел, — думал он разнеженно, — да, пожалуй, когда наших поведут в чека — на кухне кой-что раздобуду. Неплохо живется умному коту в свободной стране. Вообще, здоровый эгоизм — великое дело!»