Филармонический концерт

Недавно я обедал в одной из петербургских кухмистерских. По окончании обеда я стал читать газету, но так как в комнате было много народу и каждый человек был уже навеселе, то чтение казалось не совсем удобно: крупные происшествия врезывались в голову; газету приходилось класть назад потому что рассказы людей были интереснее печатного. Наконец меня заинтересовал один господин, недавно пришедший. Он был среднего роста, одетый в пальто неказистой формы, так что сразу можно было в нем отличить человека мастерового, на голове мерлушчатая шапка. Лицо его было избито и обезображено так, что сразу можно было подумать, что этого мастерового избили на каком-нибудь вечере при получке денег. В нашей кухмистерской обедают люди почтенные, и потому многие из обедающих подозрительно взглянули и обезображенную физиономию вошедшего, когда он велел подать себе обед и потом сел к одному пустому столу, охая при каждом повороте головы, при движениях руками. — Да у те есть ли деньги-то? — спросила его разбитная женщина. — Есть… дайте… если можно, — проговорил он больным голосом и вынул деньги. Сидевший за противоположным окном мастер-немец, лицом к нему, спросил его: — Угостили хорошо? — Нафилармонили, — произнес избитый. — Где же? — На филармоническом вечере. — На каком? — спросили двое господ в меховых пальто собиравшихся уже выходить. Избитый повторил сказанное. — Да мы сами там были. Это было седьмого января, в дворянском собрании. — Да. Восьмого января такого-то года была моя свадьба, но на ней не было такой филармонии. — Странно… мы были сами, но у нас рожи не избиты. — То-то што вы были в дворянском собрании, слушали музыку настоящую, а я вместо дворянского собрания попал сперва в участок, а потом в часть, и надо мной была исполнена такая отличная музыка, о которой всю жизнь не забудешь. — Должно быть, ты был где-нибудь около части, а не дворянского собрания? — То-то и есть, что я дворянское собрание, то есть дом-то, только едва-едва разглядел… Да! славный был вечер. Сегодня ходил в баню, попарил синяки, да что-то плохо помогло. Придется, верно, похворать недельку-другую… Буду я об этом вечере, буду я о нем вспоминать всю жизнь… Но вам, господа, не советую, когда вы будете немножко выпивши, как был и я седьмого числа, искать развлечений: как раз угодите на такой вечер. — Но как же тебя черти угораздили попасть на такую комедию? — Очень просто. Слыхал я, что седьмого января будет в дворянском собрании филармонический вечер или концерт, — право, забыл. Знал я только, что там будет хорошая музыка и пение, но не знал, когда начало. Раньше я не ходил брать билета, потому что у меня не было времени, а живу я от дворянского собрания за четыре версты; такие же газеты, в которых можно узнать о концерте, не всегда достанешь, если имеешь много работы и тебе некогда часто расхаживать по кухмистерским. Ну вот седьмого января, в это незабвенное для меня число, я отправился к дворянскому собранию. Надо вам заметить, что у меня время дорого, я машинист, и если я поехал, то, значит, у меня было свободное время, и я этим временем располагал как умел. Но черт меня сунул зайти в портерную и выпить две кружки пива, отчего я и засиделся в портерной до шести часов. Ну, думаю, если я теперь не поеду, то мне, пожалуй, и не удастся в другой раз послушать филармонического концерта. Надо будет во что бы то ни стало добыть билет. Поехал. Приезжаю. Около собрания стоят кареты. Ну, думаю, еще приехал рано, и на хорах мне придется преть. Тут я спохватился, что я забыл очки, но чтобы не опоздать покупкой билета, я подхожу к одному подъезду и спрашиваю городового: — Куда на хоры? — Билет! — Покажите, где можно получить билет. Но городовой пошел отгонять извозчика, и я пошел в другой подъезд. Отворивши двери, я увидел много уже одевающихся людей и, думая что я попал не туда, пошел в третий подъезд, но там меня схватил за рукав полицеймейстер. — Куда? — На концерт. — Кто такой? — Мастеровой. — Ты, братец, пьян, — не знаешь, куда лезешь. Городовой, взять его в участок! И меня городовой повел в участок. И начал я скорбеть!.. Горько мне стало; лучше бы дома поиграть на гармонии, чем разыскивать, дураку, концерты — Это куда же вы меня ведете? — спросил я городового. — Узнаешь — куда! Увидишь филантропию… Мы тебя поучим, как по дворянским собраниям шляться. — Послушайте… Да ведь я хотел за свои деньги слушать. — Ну-ну… иди, знай, вперед! — И он толкнул меня потом взял извозчика. Што же это такое? Пиво, што ли, бродит в моей голове Нет! городовой сидит рядом, смотрит как-то неприятно на меня, считая меня за мазурика. — За что же меня взяли-то? — спросил я городового. — Не ругай полковника. — Разве я ругал? И как вам не стыдно говорить-то это? — Ты, братец, не ругайся… Нынче… Но он не кончил — мы подъехали к подъезду участка. Городовой мне велел подниматься по лестнице. Поднялся. Узкая прихожая с полукруглым окном в канцелярию, что-то вроде стола и люльки — вероятно, диван с провалившей подушкой. Из канцелярии вышел высокий человек в эполетах. — Откуда? — спросил он городового. Тот сказал. — Кто ты такой? — крикнул на меня офицер так, что как будто я убил человека. — Мастеровой… Я шел слушать филармонический концерт. — А! — И я был оглушен здоровою оплеухою, от которой меня отшатнуло в сторону. — Што вы деретесь-то? — сказал я. Но я был оглушен уже двумя офицерскими оплеухами. — Он полковника обругал пьяницей, — пояснил городовой. — А! ты так! Вот… вот… Бей его мерзавца! Бей его до полусмерти! И меня били жестоко. Я лежал на полу и только молился: господи, укроти филармонию… Никогда больше не стану разыскивать хороших концертов. Слава богу, оставили целого, но сильно измятого. Наконец городовой повел меня в часть; но мы шли немного, городовой взял извозчика. От городового я узнал, что филармонический концерт уже давно окончился, и тут-то я спохватился, что я сунулся в воду, не спросясь броду. Городовой был вежлив и сообщил мне, что меня, быть — может, и выпустят завтра. О, роковое это слово «быть может»! — А бить будут? — спросил я городового. — Накладут… — Но за что? за что, господи! — возопил я. Долго мы ехали от участка в часть; много миновали мы народу. Весь хмель у меня прошел от побоев стыдно мне было людей, тех людей, которые шли пешком. Попадались даже и пьяные, и я бы дорого дал городовому, если бы он мен пустил, но городовой помалчивал, и извозчик говорил про меня: «Знать, впервые привелось на саночках кататься. Ишь, любите даром ездить, мазурики эдакие!.. Пусти тебя пешком — небось убежишь ведь!..» Было уже темно, как мы приехали в часть; но здесь уже угощение было получше. Сперва меня ударил городовой за то, что я не стал платить извозчику деньги. И, отняв у меня портмоне, сам рассчитался с извозчиком, потом портмоне возвратил мне. — При бумаге из участку… Обругал полковника, — сказал городовой дежурному. — Ты?.. ты обругал! — закричал дежурный офицер, сопровождая слова ударами. Я молчал. Тут было людно, мрачно. Голова моя и бока мои начали болеть. — Што ж ты молчишь? — крикнул другой, по-видимому из подчасков, ударив меня в шею так, что я толкнулся на что-то твердое, но оттуда тотчас же отскочил от удара в угол. — Как вы смеете драться? — крикнул я с остервенением, но меня вытолкали в дверь на двор и через три минуты втолкнули с побоями в темную, большую грязную, вонючую избу не избу, комнату не комнату, подвал не подвал, освещенный лампой с керосином. В ней слышалось множество голосов, в нее доходили откуда-то песни, свистки, ругань. — Вот тебе и филармония! — проговорил я. — Зададим мы тебе гармонию. Раздеть его! — крикнул дежурный городовой. Я не стал давать своей одежды, но я не знал полицейских порядков: я был здесь как игрушка, как котенок, которого ребятишки пичкают и таскают за хвост как угодно. Так над моей особой излавчивались отличным образом, колотя в щеки, по голове, в грудь — и особенно в шею. И я молчал, думая: скоро ли они мне отведут квартиру? Но долго еще сопровождалось отрезвление. С меня было снято все, кроме рубашки и подштанников, но зато теперь больнее были удары, голые мои ноги зябли от холодного сырого пола. Думал ли я когда-нибудь попасть так неожиданно в этот вертеп? Наконец меня втолкнули в удушливый темный коридор, по обеим сторонам которого сквозь деревянные решетки едва мелькал огонь и откуда выглядывали, как призраки в тумане, люди в рубахах или рваных поддевках. По обеим сторонам народ говорил, ругался, по коридору кто-то ходил и сопровождал меня ударами до двери в одну камору, называемую мышеловкой. Эта камора — сажени полторы длины, около сажени ширины и сажени полторы вышины, с полукруглым окном почти около потолка над нарами, устроенными на пол-аршина от полу, с когда-то крашенными охрой стенами, с отстающей уже штукатуркой, с грязным полом, на который постоянно плюют, — была пропитана махоркой и другим запахом. Камора освещалась изломанной лампой; в каморе топилась печь; у двери висело ведро с водой. Камора была набита людьми: народ сидел и лежал на нарах, лежал под нарами, сидел на полу, стоял около стен. — Пьяницу привели! спрыски надо делать, — кричали арестанты. Я стоял среди полу; меня не пускали ни на нары, ни под нары, ни на пол. — Дайте барину подушку! И меня ударили в шею. — Братцы, меня уже много били! — сказал я, плача. — Дайте ему платочек слезы утереть. Я не буду описывать вам всего подробно, как меня били. Но в каморе били меня немного. Я сказал арестантам, что у меня есть деньги, которые отобрал от меня дежурный, и обещался дать им рубль перед выпуском. За это мне дозволили лечь на нары и даже давали покурить табаку. Но с непривычки, братцы мои, да еще избитому не очень-то приятно лежать на голых досках, подложивши под голову кулак. Но еще неприятнее вместо филармонического концерта попасть в мышеловку. Камора наша не запиралась на замок, и так как она находилась рядом с отхожим местом, то дверь отпирали часто; к нам приходили посетители, которые приходили посмотреть на пьяницу, но я лежал, прикинувшись очень больным. — Саданите его хорошенько, чтобы он чувствовал, каково в часть попадать. — Чувствую, други! Ох, как чувствую… Едва жив. — Не беспокойся — не убьют. Здесь бьют ловко, умеючи. Хорошу ли ты науку-то прошел? — Хорошу. — То-то. От нас еще достанется — свезут в больницу, а потом и па кладбище. — Да разве они смеют бить? — Толкуй. Место такое, што бить можно: начальство не побьет, мы побьем. После ужина пришел дежурный посмотреть меня. — Жив ли ты? — спросил он у меня. — Не бей меня, ради Христа, — взмолился я. Но он повернулся, а потом проговорил арестантам: — Берегите его! смотрите… что будет, донести мне, — и он ушел. — Ловко же они его побили. Немного погодя по коридору разнесся чей-то вой. — Пьяницу обивают! — кричали с радостью арестанты. — Неужели здесь, в участке и в части, начальство всегда бьет пьяниц? — Вытрезвляют отлично! В другой раз не захочешь. — Еще бы! Пришел другой пьяница, но его лицо было не избито. Он плакал и говорил, что у него нет ни копейки денег, и его не пускали даже на пол. — Ты не на концерт ли ходил? — спросил я товарища, когда меня вновь прибывший арестант из тутошних стащил с нар. — Нет! городового обругал. Я рассказал свои похождения, и арестанты прозвали меня филармонией. Ночь я пролежал под нарами, где даже и повернуться было нельзя и куда сверху в щели плевали старосты и хозяева этой каморы. Такое удовольствие мне досталось еще потому, что я обещал арестантам деньги, но другого пьяницу арестанты довели до того, что он ушел жаловаться дежурному, который и велел ему ночевать где-то в коридоре. А очень приятно лежать под нарами, особенно когда арестанты поют песни… Хоть эти песни не совсем хороши, но их слушаешь даром; а в дворянском собрании мне на хоры пришлось бы заплатить рубль да, кроме того, платить за одежду… Утром я получил свою одежду и облекся в нее. Не украли ее; даже платок был в целости, только я никак не ожидал, что спину моего пальто разрисуют мелом так, что без щетки этот круг с крестом в середине никак не сотрешь. И вот с этим крестом на другой день мне пришлось, прежде получения свободы, исходить пол-Петербурга, от части к двум участкам, и прийти с ним домой.