Две были и еще одна

День был ясен и тепел; к закату сходящее солнце Ярко сияло на чистом лазоревом небе. Спокойно Дедушка, солнцем согретый, сидел у ворот на скамейке; Глядя на ласточек, быстро круживших в воздушном пространстве, Вслед за ними пускал он дымок из маленькой трубки; Легкими кольцами дым подымался и, с воздухом слившись, В нем пропадал. Маргарита, Луиза и Лотта за пряжей Чинно сидели кругом; самопрялки жужжали, и тонкой Струйкой нити вилися; Фриц работал, а Энни, Вечный ленивец, играл на траве с курчавою шавкой. Все молчали: как будто ангел тихий провеял. «Дедушка, — Лотта сказала, — что ты примолк? Расскажи нам Сказку; вечер ясный такой; нам весело будет Слушать». — «Сказку? — старик проворчал, высыпая из трубки Пепел, — все бы вам сказки; не лучше ль послушать вам были? Быль расскажу вам, и быль не одну, а две». Опроставши Трубку и снова набив ее табаком, из мошонки Дедушка вынул огниво и, трут на кремень положивши, Крепко ударил сталью в кремень, посыпались искры, Трут загорелся, и трубка опять задымилась. Собравшись С мыслями, дедушка так рассказывать с важностью начал: «Дети, смотрите, как все перед нами прекрасно; как солнце, Медленно с неба спускаясь, все осыпает лучами; Реин золотом льется; жатва как тихое море; Холмы зеленые в свете вечернем горят; по дорогам Шум и движенье; подняв паруса, нагруженные барки Быстро бегут по водам; а наша приходская церковь... Окна ее как огни меж темными липами блещут; Вкруг мелькают кресты на кладбище, и в воздухе теплом Птицы вьются, мошки блестящею пылью мелькают; Весь он полон говором, пеньем, жужжаньем... прекрасен Мир господень! сердцу так радостно, сладко и вольно! Скажешь: где бы в этом прекрасном мире господнем Быть несчастью? Ан нет! и не только несчастье злодейство Место находит в нем. Видите ль там, на высоком пригорке, Замок в обломках? Теперь по стенам расцветает зеленый Плющ, и солнце его золотит, и звонкую песню беспечно, Сидя в траве, на рожке там играет пастух. А на Рейне Видите ль вы небольшой островок? Молодая из кленов Роща на нем расцвела; под тенью ее разостлавши Сети, рыбак готовит свой ужин, и дым голубою Струйкой вьется по зелени темной. Взглянуть, так прекрасный Рай. Ну слушайте ж: очень недавно там, на пригорке, Близко развалин замка, стояла гостиница — чистый, Светлый, просторный дом, под вывеской Черного вепря. В этой гостинице каждый прохожий в то время мог видеть Бедную Эми. Подлинно бедная! дико потупив Голову, в землю глаза неподвижно уставив, по целым Дням сидела она перед дверью трактира на камне. Плакать она не могла, но тяжко, тяжко вздыхала; Жалоб никто от нее не слыхал, но, боже мой! всякий, Раз поглядевши ей, бедной, в лицо, узнавал, что на свете Все для нее миновалось: мертвою бледностью щеки Были покрыты, глаза из глубоких впадин сверкали Острым огнем; одежда была в беспорядке; как змеи, Черные кудри по голым плечам раскиданы были. Вечно молчала она и была тиха, как младенец; Но порою, если случалось, что ветер просвищет, Вдруг содрогалась, на что-то глаза упирала и, пальцем Быстро туда указав, смеялась смехом безумным. Бедная Эми! такою ль видали ее? Беззаботно Жизнью, бывало, она веселилась, как вольная пташка. Помню и я и старые гости Черного вепря, Как нас радушной улыбкой и ласковым словом встречала Эми, как весело шло угощенье. И все ей друзьями Были в нашей округе. Кто веселость и живость Всюду с собой приносил? Кого, как любимого гостя, С криками вся молодежь встречала на праздниках? Эми. Кто всегда так опрятно и чинно одет был? Кого наш священник Девушкам всем в образец поставлял? Кто, шумя как ребенок Резвый на игрищах, был так набожно тих за молитвой? Словом: кто бедным был друг, за больными ходил, с огорченным Плакал, с детьми играл, как дитя? Все Эми, все Эми. Господи боже! она ли не стоила счастья? А вышло Все напротив. Она полюбила Бранда. Признаться, Этот Бранд был молод, умен и красив; но худые Слухи носились об нем: он с людьми недобрыми знался; В церковь он не ходил; а в шинках, за картами, кто был Первый? Бранд. Колдовством ли каким он понравился Эми, Сам ли господь ей хотел послать на земле испытанье, С тем, чтоб душа ее, здесь в страданьях очистившись, прямо В рай перешла — не знаю, но Эми была уж невестой Бранда, и все жалели об ней. Ну послушайте ж: вечер Был осенний и бурный; в гостинице Черного вепря Два сидели гостя; яркое пламя трещало в камине. «Что за погода! — сказал один. — Не раздолье ль в такую Бурю сидеть у огня и слушать, как ветер холодный Рвется в оконницы?» — «Правда, — другой отвечал, — ни за что бы Я теперь отсюда не вышел; ужас, не буря. Месяц на́ небе есть, а ночь так темна, что хоть оба Выколи гла́за; плохо тому, кто в дороге». — «Желал бы Знать я, найдется ль такой удалец, чтоб теперь в тот старинный Замок сходить? Он близко, шагов с три сотни, не боле; Но, признаться, днем я не трус, а ночью в такое Время пойти туда, где, быть может, в потемках Гость из могилы встретит тебя, — извините; с живыми Сладить можно, а с мертвым и смелость не в пользу; храбрися Сколько угодно душе, а что ты сделаешь, если Вдруг пред тобою длинный, бледный, сухой, с костяными Пальцами станет, и два ужасные глаза упрутся Дико в тебя, и ты ни с места, как камень? А в этом Замке, все знают, нечисто; и в тихую ночь там не тихо; Что же в бурю, когда и мертвец повернется в могиле?» — «Страшно, правда; а я об заклад побьюся, что наша Эми не струсит и в замок одна-одинешенька сходит». — «Бейся, пробьешь». — «Изволь, по рукам! ты слышала, Эми? Хочешь ли новую шляпку выиграть к свадьбе? Сходи же В замок и ветку нам с клена, который между обломков Там растет, принеси; я знаю, что ты не боишься Мертвых и бредням не веришь. Согласна ли, Эми?» — «Согласна, — Эми сказала с усмешкой. — Бояться тут нечего, разве Бури; а против ночных привидений защитой молитва». С этим словом Эми пошла. Развалины были Близко; но ветер выл и ревел; темнота гробовая Все покрывала, и тучи, как черные горы, задвинув Небо, страшно ворочались. Эми знакомой тропинкой Входит без всякого страха в средину развалин; Клен недалеко; вдруг ветер утих на минуту; и Эми Слышит, что кто-то идет живой, а не мертвый; ей стало Страшно... слушает... ветер снова поднялся и снова Стих, и снова послышалось ей, что идут; в испуге К груде развалин прижалася Эми. В это мгновенье Ветром раздвинуло тучи, и месяц очистился. Что же Эми увидела? Два человека — две черные тени — Крадутся между обломков и тащат мертвое тело. Ветер ударил сильней; с головы одного сорвалася Шляпа и к Эминым прямо ногам прикатилась; а месяц В ту минуту пропал, и все опять потемнело. «Стой! (послышался голос) шляпу ветром умчало». — «После отыщешь, прежде окончим работу: зароем Клад свой», — другой отвечал, и они удалились. Схвативши Шляпу, стремглав пустилась к гостинице Эми. Бледнее Смерти в двери вбежала она и долго промолвить Слова не в силах была; отдохнув, наконец рассказала То, что ей в замке привиделось. «Вот обличитель убийцам!» — Шляпу поднявши, громко примолвила Эми; но тут же В шляпу всмотрелась... «Ах!» и упала на пол без чувства: Брандово имя стояло на шляпе. Мне нечего боле Вам рассказывать. В этот миг помутился рассудок Бедной Эми; господь милосердый недолго страдать ей Дал на земле: ее отнесли на кладби́ще. Но долго Видели столб с колесом на пригорке близ замка: прохожим Он приводил на память и Бранда и бедную Эми. Все исчезло теперь, и гостиницы нет; лишь могилка Бедной Эми цветет, как цвела, и над нею спокойно». Дедушка кончил и молча стал выколачивать трубку. Внучки также молчали и с грустью смотрели на церковь: Солнце играло на ней, и темные липы бросали Тень на кладбище, где Эми давно покоилась в гробе. «Вот вам другая быль, — сказал, опять раскуривши Трубку, старик. — Каспар был беден. К буйной, развратной Жизни привык он, и сердце в нем сделалось камнем. Но жадным Оком смотрел на чужое богатство Каспар. На злодейство Трудно ль решиться тому, кто шатается праздно, не помня Бога? Так и случилось. Каспар на ночную добычу Вышел. Вы видите остров на Рейне? Вдоль берега вьется Против этого острова, мимо утеса, дорожка. Там, у самой дорожки, под темным утесом, в ночное Позднее время Каспар засел и ждал: не пройдет ли Кто-нибудь мимо? Ночь прекрасна была; освещенный Полной луной островок отражался в воде, и густые Клены, глядяся в нее, стояли тихо, как черные тени; Все покоилось... волны изредка в берег плескали, В листьях журчало, и пел соловей. Но, злодейским Замыслом полный, Каспар не слыхал ничего; он иное Жадным подслушивал ухом. И вот напоследок он слышит: Кто-то идет по дороге; то был одинокий прохожий. Выскочил, словно как зверь из берлоги, Каспар; и недолго Длилась борьба между ими: бедный путник с тяжелым Стоном упал на землю, зарезанный. Мертвое тело В воду стащил Каспар и вымыл кровавые руки; Брызнули волны, раздавшись под трупом, и снова слилися В гладкую зыбь; все стало по-прежнему тихо, и сладко Петь продолжал соловей. Каспар беззаботно с добычей В путь свой пошел; свидетелей не было; совесть молчала. Скоро истратил разбойник добытое кровью, и скоро Голым стал он по-прежнему. Годы прошли; об убийстве, Кроме бога, никто не проведал; но слушайте дале. Раз Каспар сидел за столом в гостинице. Входит Старый знакомец его, арендарь Веньямин; он садится Подле Каспара; он крепко, крепко задумчив; и вправду Было о чем призадуматься: денно и ночно работал, Честно жил Веньямин, а все понапрасну; тяжелый Крест достался ему: семью имел он большую; Всех одень, напой, накорми... а чем? И вдобавок Новое горе постигло его: жена от тяжелой Скорби слегла в постель, и деньги пошли за лекарство; Бог помог ей; но с той поры все хуже да хуже; и часто Нечего есть; жена молчит, но тает как свечка; Дети криком кричат; наконец остальное помещик В доме силою взял, в уплату за долг, и из дома Выгнать грозился. Эта беда с Веньямином случилась Утром, а вечером он Каспара в гостинице встретил. Рядом с ним он сидел у стола; опершись на колено Локтем, рукою закрывши глаза, молчал он, как мертвый. «Что с тобой, Веньямин? — спросил Каспар. — Ты как будто В воду опущен. Послушай, сосед, не распить ли нам вместе Кружку вина? Веселее на сердце будет; отведай». Кружку взял Веньямин и выпил. «Тяжко приходит Жить, — сказал он. — Жена умирает, и хилые кости Не на чем ей успокоить: злодеи последнюю взяли Нынче постелю. А дети — господи боже мой! лучше б Им и мне в могилу. Помещик наш нынешней ночью В замок свой пышный поедет и там на мягких подушках, Вкусно поужинав, сладко заснет... а я, воротяся В дом мой, где голые стены, что найду там? Бездушный! Я ли Христом да богом его не молил? У него ли Мало добра?.. Пускай же всевышний господь на судилище страшном Так же с ним немилостив будет, как он был со мною!» Слушал Каспар и в душе веселился, как злой искуситель; В кружку соседу вина подливал он, и скоро зажег в нем Кровь, и потом из гостиницы вышел с ним вместе. Уж было Поздно. «Сосед, — Веньямину он тихо шепнул, — господин твой Нынешней ночью один в свой замок поедет; дорога Близко, она пуста; а мщенье, знаешь ты, сладко». Речью такой был сражен Веньямин; но тяжкая бедность, Горе семьи, досада, хмель, темнота, обольщенье Слов коварных... довольно, чтоб слабое сердце опутать. Так ли, не так ли, но вот пошел Веньямин за Каспаром; Против знакомого острова сели они под утесом, Близко дороги, и ждут; ни один ни слова; не смеют Вслух дышать и слушают молча. Их окружала Тихая, темная ночь; звезд не сверкало на небе, Лист едва шевелился, без ропота волны лилися, Все покоилось сладко, и пел соловей. Душа Веньямина Вдруг согрелась: в ней совесть проснулась, и он содрогнулся. «Нечего ждать, — он сказал, — уж поздно; уйдем, не придет он». — «Будь терпелив, — злодей возразил, — пождем, и дождемся. Доле зато дожидаться его возвращенья придется В замке жене; да будет напрасно ее нетерпенье». Сердце от этих слов повернулось в груди Веньямина; Вспомнил свою он жену и сказал: «Теперь прояснилась Совесть моя; не поздно еще, не хочу оставаться!» — «Что ты? — воскликнул Каспар. — Послушался совести; бредит. Ночь темна, река глубока, здесь место глухое; Кто нас увидит?» Мороз подрал Веньямина по коже. «Кто нас увидит? А разве нет свидетеля в небе?» — «Сказки! здесь мы одни. В ночной темноте не приметит Нас ни земной, ни небесный свидетель». Тут неоглядной Прочь от него побежал Веньямин. И в это мгновенье Темное небо ярким, страшным лучом раздвоилось; Все кругом могильная мгла покрывала; на том лишь Месте, где спрятаться думал Каспар, было как в ясный Полдень светло. И вот пред глазами его повторилось Все, что он некогда тут совершил во мраке глубокой Ночи один: он услышал шум от упавшего в воду Трупа; он черный труп на волнах освещенных увидел; Волны раздвинулись, труп нырнул в них, и все потемнело… Дети, долго с тех пор под этим утесом, как дикий Зверь, гнездился Каспар сумасшедший. Не ведал он кровли; Был безобразен: лицо как кора, глаза как два угля, Волосы клочьями, ногти на пальцах как черные когти, Вместо одежды гнилое тряпье; худой, изможденный, Чахлый, все ребра наружу, он в страхе все жался к утесу, Все как будто хотел в нем спрятаться и все озирался Смутно кругом; но порою вдруг выбегал и, на небо Дико уставил глаза, шептал: «Он видит, он видит». Дедушка, быль досказав, посмотрел, усмехаясь, на внучек. «Что же вы так присмирели? — спросил он. — Видно, рассказ мой Был не на шутку печален? Постойте ж, я кое-что вспомнил, Что рассмешит вас и вместо научит. Слушайте. Часто Мы на свою негодуем судьбу; а если рассудишь, Как все на свете неверно, то сердцем смиришься и станешь Бога за участь свою прославлять. Иному труднее Опыт такой достается, иному легче. И вот как Раз до премудрости этой, не умствуя много, а просто Случаем странным, одною забавной ошибкой добрался Бедный немецкий ремесленник. Был по какому-то делу Он в Амстердаме, голландском городе; город богатый, Пышный, зданья огромные, тьма кораблей; загляделся Бедный мой немец, глаза разбежались; вдруг он увидел Дом, какого не снилось ему и во сне: до десятка Труб, три жилья, зеркальные окна, ворота С добрый сарай — удивленье! С смиренным поклоном спросил он Первого встречного: «Чей это дом, в котором так много В окнах тюльпанов, нарциссов и роз?» Но, видно, прохожий Или был занят, или столько же знал по-немецки, Сколько тот по-голландски, то есть не знал ни полслова; Как бы то ни было, Каннитферштан! отвечал он. А это Каннитферштан есть голландское слово, иль, лучше, четыре Слова, и значит оно: не могу вас понять. Простодушный Немец, напротив, вздумал, что так назывался владелец Дома, о коем он спрашивал. «Видно, богат не на шутку Этот Каннитферштан», — сказал про себя он, любуясь Домом. Потом отправился дале. Приходит на пристань — Новое диво: там кораблей числа нет; их мачты Словно как лес. Закружилась его голова, и сначала Он не видал ничего, так много он разом увидел. Но наконец на огромный корабль обратил он вниманье. Этот корабль недавно пришел из Ост-Индии; много Вкруг суетилось людей: его выгружали. Как горы, Были навалены тюки товаров: множество бочек С сахаром, кофе, перцем, пшеном сарацинским. Разинув Рот, с удивленьем глядел на товары наш немец; и сведать Крепко ему захотелось, чьи были они. У матроса, Несшего тюк огромный, спросил он: «Как назывался Тот господин, которому море столько сокровищ Разом прислало?» Нахмурясь, матрос проворчал мимоходом: Каннитферштан. «Опять! смотри пожалуй! Какой же Этот Каннитферштан молодец! Мудрено ли построить Дом с богатством таким и расставить в горшках золоченых Столько тюльпанов, нарциссов и роз по окошкам?» Пошел он Медленным шагом назад и задумался; горе Взяло его, когда он размыслил, сколько богатых В свете и как он беден. Но только что начал с собою Он рассуждать, какое было бы счастье, когда б он Сам был Каннитферштан, как вдруг перед ним — погребенье. Видит: четыре лошади в черных длинных попонах Гроб на дрогах везут и тихо ступают, как будто Зная, что мертвого с гробом в могилу навеки отвозят; Вслед за гробом родные, друзья и знакомые молча В трауре и́дут; вдали одиноко звонит погребальный Колокол. Грустно стало ему, как всякой смиренной Доброй душе, при виде мертвого тела; и, снявши Набожно шляпу, молитву творя, проводил он глазами Ход погребальный; потом подошел к одному из последних Шедших за гробом, который в эту минуту был занят Важным делом: рассчитывал, сколько прибыли чистой Будет ему от продажи корицы и перцу; тихонько Дернув его за кафтан, он спросил: «Конечно, покойник Был вам добрый приятель, что так вы задумались? Кто он?» Каннитферштан! был короткий ответ. Покатилися слезы Градом из глаз у честного немца; сделалось тяжко Сердцу его, а потом и легко; и, вздохнувши, сказал он: «Бедный, бедный Каннитферштан! от такого богатства Что осталось тебе? Не то же ль, что рано иль поздно Мне от моей останется бедности? Саван и тесный Гроб». И в мыслях таких побрел он за телом, как будто Сам был роднею покойнику; в церковь вошел за другими; Там голландскую проповедь, в коей не понял ни слова, Выслушал с чувством глубоким; потом, когда опустили Каннитферштана в землю, заплакал; потом с облегченным Сердцем пошел своею дорогой. И с тех пор, как скоро Грусть посещала его и ему становилось досадно Видеть счастье богатых людей, он всегда утешался, Вспомнив о Каннитферштане, его несметном богатстве, Пышном доме, большом корабле и тесной могиле».