Дурная наследственность

Жена пришла в кабинет мужа и, упав в кресло, глухо зарыдала. — Что случилось? — в ужасе спросил муж. — Сын… Ваня… Горе! Горе наше… — Заболел, что-ли? — Нет, не заболел, — сдерживая рыдания, отвечала мать. Устремила распухшие заплаканные глаза на лампу и, сквозь всхлипывания, стала тихо рассказывать: — Вчера еще вечером… ничего не было заметно… Поужинал, как всегда, лег спать. Нынче тоже… пил чай… Гулял. А недавно… приходит ко мне… часа два тому назад… Не узнаю: глаза так странно блестят и руки болтаются, как на ниточках. Что ты, говорю, Ваничка? «Маменька, — говорит он мне… — Маменька! Извините, говорит, меня, но я буду писать драму!» Муж судорожно вскочил, и кресло с глухим стуком отлетело в сторону. — Что-о?!! Жена покорно и скорбно качнула головой. — Да, — говорит: «Драму хочу писать». — Ваничка, — говорю я ему, — Ваничка! Подумай, что тебе такое вскинулось! Мыслимо ли? Я обер-офицерская дочь, отец в банке служит, а ты… — И заплакала! Слезы у меня — кап-кап! — Что же ты с нами, старыми, делаешь? Зачем фамилию нашу позоришь? — «Маменька, — говорит. — Такая уж моя, судьба, чтобы написать драму». Наступила жуткая тишина. Отец, склонившись на стол, тихо, беззвучно плакал. — Господи! За что? Того ли я ожидал себе на старость? Да лучше бы я тебя своими руками в колыбе… Он схватился за голову. — Это мы сами виноваты! Подумали ли мы о том, какую наследственность даем своему ребенку? Могли ли мы жениться, когда у меня тетка была слабоумная, а отца твоего уволили с военной службы за, алкоголизм?! За грехи предков… Ха-ха-ха! Жуткий хохот обезумевшего от горя отца гулко прокатился по кабинету. В маленьком мрачной комнате сидел за столом молодой человек и, пугливо озираясь, писал. Около дверей то и дело беззвучно шмыгала его мать и, вытирая красные глаза, шептала мужу, уныло сидевшему в уголке кабинета: — Пишет! Второй акт дописывает! — Пишет… Воззри, Господи, яко на Иова многострадального! Ты видишь — не ропщу я… Все в руце Твоей! Время от времени молодой человек, опустив голову, проходил в кухню, выпивал пересохшими губами кружку воды и опять возвращался к столу. — Ваничка… — простирал к нему руки отец. — Ваничка! Дитя ты наше разнесчастное! Скоро новость о том, что молодой человек пишет драму, разнеслась по всей улице. Когда он однажды спустился в лавочку, чтобы купить бумаги (прислуга категорически отказалась от этого), лавочник встретил его угрюмо и неприветливо: — Родителей ваших знаю, достойные люди… А вы, накося, что выкидываете… Драму пишете! Молодой человек улыбнулся бледной виноватой улыбкой и попробовал отшутиться: — Тебе же лучше, Кузьмич: на бумаге деньги заработаешь! — Не хочу я этих денег ваших. Проклятые это деньги! Душу они выжгут. Когда молодой человек возвращался домой, его встретила ватага мальчишек. — Глиста чертова! Драму пишет! — Энтот? — Он самый. Дармодел, кочерыжкина голова! — Свистни его камнем. Фьють!!! — Улюлю! Под ноги ему полетели камни, палки. Молодой человек побежал домой, но под воротами дворник выплеснул ему на голову из чайника кипяток, будто бы нечаянно… А соседская кухарка, поднимаясь по лестнице, увидела его, покачала головой, сунула ему в руку копейку, перекрестилась и прошептала: — Несчастненький… Когда он дописал четвертое действие, мать его не вынесла потрясения и тихо умерла со словами прощения на добрых материнских устах… Окончив драму, молодой человек завернул ее и, крадучись, пошел в цензурный комитет. — Что прикажете? — встретил его курьер. — Драму принес. — Фу ты, пропасть! А я думал, что… Нечего здесь… Пойди, на приступочках посиди. А то тут одежа висит, как бы ты не стянул грешным делом. Он вышел, сел на ступеньках и худой, с поджатыми губами, упорно сидел два часа. Потом пришел цензор. Молодой человек назвал свое имя и протянул цензору руку, но тот спрятал свои руки в карманы и, брезгливо глядя на рукопись, сказал: — Драма? — Драма! — Зачем? — Так. — Вы сапоги умеете чистить? — Нет… — То-то и оно. Сапог не умеете чистить, а драмы пишете… Не глядели бы мои глаза на эту публику. Уходите! Потом он принес свою драму в театр, антрепренеру. Как раз шла генеральная репетиция, и плотники переставлял декорации. Узнав, что он принес драму, они потихоньку уронили ему на голову боковую кулису, а потом опустили под ним люк. Он кротко вынес все это и, сопровождаемый насмешками и бранью, добрался до антрепренера. — Чем могу служить? — спросил антрепренер. — Я вам драму принес. — Дра-аму? Для чего же она нам, ваша драма? — Поставить бы у вас? — Да для чего же мы ее будем ставить? — Другие же драмы вы ставите? — робко спросил молодой человек. — Сплошная дрянь! Ставлю потому, что нужно же что-нибудь ставить. — Хе-хе! — заискивающе засмеялся молодой человек. — Вот, может, и мою поставите. Позвольте вам ее вручить! Антрепренер взял завернутую в толстую бумагу драму и, не разворачивая, осмотрел сверток. — Тоже дрянь! Не подойдет. — Но ведь вы еще не читали?! — Да уж я знаю, будьте покойны! Наметался на этом деле. Скверная драма. Наверняка провалится. Савелий, проводи их. Возвращаясь обратно, молодой человек купил портфель, пришел домой и положил написанную драму в этот портфель. Потом спустился вниз, купил в лавочке бумаги и принялся писать новую драму. Отец, сидя в своем кабинете, долго крепился. Наконец, однажды, когда сын писал четвертую драму, он потихоньку зашел в его комнату, упал перед ним на колени и хрипло зарыдал: — Ваничка, прости, Христа ради, меня и твою покойную мать! — сказал он, плача. — У меня тетка слабоумная, а у нее отец алкоголик… Прости нас.