Большое сердце

Серое, темное небо нависло над землей… Снег валил большими хлопьями, устилая белым покровом улицы, по которым сновала веселая предпраздничная толпа, совершая разные закупки, необходимые для великого праздника… Старый чиновник Слякин стоял у запорошенного снегом окна и печально глядел на улицу, полную озабоченных, спешащих людей. — Боже, — думал он, и его добрые, сияющие глаза туманились непрошеными слезами. — Боже! Такая великая праздничная ночь, и сколько в это же время обездоленных людей, лишенных крова, теплого угла и маленькой, изукрашенной игрушечками елочки. О, как бы мне хотелось принести радость хоть немногим, обогреть хотя одного несчастного и дать малыми ребяткам, лишенным этого — хотя одну веселую, праздничную елочку. Боже ты мой… Сколько на свете холода, горя и несчастья! Чиновник Слякин надел шубу, шапку и, полный грустных и сладких мыслей, — вышел из дому. Оживленная толпа мощным потоком неслась мимо него, а он, остановившись на углу, долго стоял и думал: — Какие они все равнодушные, сухие… Никому ни до кого нет дела… А в это же самое время, среди них, может быть, сотни голодных, нуждающихся, лишенных тепла и участия… Около него остановилась собака, уткнула нос в его галоши и, тихонько повизгивая, тряхнула спиной, занесенной снегом. — Бедная, бесприютная собачка, — сказал растроганный Слякин, наклоняясь к ней. — Бродишь ты по улицам и никому нет до тебя дела. Пойдем со мной, я накормлю тебя и уложу на теплый-теплый коврик. Слякин протянул руку к собаке, но она громко залаяла, открыла пасть и крепко впилась в Слякинову руку острыми белыми зубами. — Вы зачем, черт вас забери, мою собаку дразните? — послышался около него сердитый голос, и вышедший из магазина офицер сурово поглядел на растерявшегося Слякина. — Я хотел собачку…. домой отвести… согреть. — Ха-ха! — грубо расхохотался офицер. — У вас губа не дура. Породистого сторублевого водолаза взять домой! В участок бы вас свести нужно, а не домой!.. Неро, ici! А волны озабоченных равнодушных людей, по прежнему, неслись куда то вдаль, заменяемые все новыми и новыми волнами… Шагая по улице, Слякин, закутанный в теплый воротник пальто, грустно думал: — Втер воет, и в степи теперь страшно, как будто тысячи разбушевавшихся дьяволов справляют свой праздник… Плохо в это время путнику, которого застигает в пути непогода… Ветер, забираясь в прорехи его жалкого платья, будет леденящим дыханием морозить несчастного, и вой далеких волков, чующих скорую поживу, зазвучит ему похоронной песней. И он идет, пешком, утопая по колена в снегу, так как несчастному не на что было нанять бойкую неутомимую лошадку… И он идет, сгорбившись, пытаясь закутаться в плохо греющий воротник, молча, без единого звука… Слякин смахнул непрошеную слезу и свернул в малолюдный переулок. Мимо него прошел, сгорбившись, пытаясь закутаться в воротник пальто, неизвестный человек. Сердце Слякина сжалось. — Послушайте… эй! Путник! Обождите. Он догнал прохожего и, молча, сунул ему в руку три рубля. Прохожий остановился поднял из воротника изумленное лицо и поглядел на Слякина. — Это… что значит? — Это вам, путник. Дорога вам, я знаю, предстоит дальняя, а лошадок нанять не на что. Не благодарите! Чем могу, помог. А в поле будто тысячи разбушевавшихся дьяволов празднуют… — Да как вы смеете! — взревел прохожий. — Да вы знаете, кто я? Да я вас в 24 часа… Этакая наглость! Его щегольская шинель распахнулась и на груди блеснуло золотое шитье и несколько искрящихся при свете фонаря орденов. — Извините… — пролепетал Слякин. — Безобразник! С каких пор успел нарезаться!.. Проходите! Ветер все крепчал. Декабрь давал себя знать, и Слякин, выйдя снова на многолюдную, широкую улицу, печально размышлял: — А сколько детей, этих — по выражению поэта— цветов жизни, бродят сейчас по улице, рассматривая выставленные в роскошных витринах вкусные вещи, которые, увы — не для них… Не для этих пасынков на-жизненном пиру. Горло его перехватило от слез и сердце сжалось. У роскошной витрины кондитерской стояла девочка и жадно рассматривала выставленные торты и конфекты. — Бедное дитя! — пробормотал Слякин, хватая девочку за руку. — Несчастный бесприютный ребенок… Пойдем со мной, я тебя накормлю и обогрею в эту святую ночь. — Maman! — закричала испуганная девочка. — Maman! Ou me tire-t-il? Рассматривавшая соседнюю витрину модного магазина дама ахнула и подбежала к девочке. — Оставьте ее, скверный старикашка, — закричала она. — Пустите ее, или я ударю вас по голове зонтиком. Как вы смеете хватать ее за руку и тащить?! — Наглость этих сладострастных павианов переходит всякие границы, — сказал господин, проходя мимо. — Они уже стали хватать свои жертвы на многолюдных улицах среди тысячной толпы!.. — Уверяю вас, — сказал Слякин. — Я только хотел взять эту девочку к себе домой и приютить ради этой ночи, которая… — Вы негодяй! — сказала возмущенная дама. — Nadine, ты не должна слушать того, что он говорит. Пойдем скорее… А снег все падал… Слякин снова свернул в безлюдный переулок и, печальный, шагая по обледеневшей мостовой, думал: — О, как бы хотелось мне принести радость, облегчить нужду и горе хотя бы одному человеку… Но настоящая бедность горда и прячет свои лохмотья… Нужно много деликатности и такта, чтобы не оскорбить бедняка и не подчеркивать своего благодеяния. С ним поравнялся, заглядывая ему в лицо, высокий человек в рыжем пальто, подпоясанном веревкой и в фуражки с полуоторванным козырьком. — Вот оно, — подумал умиленный Слякин и начал тихим деликатным голосом: — Погода дурная, неправда ли? — Погодка сволочная, — согласился незнакомец. — Вы, вероятно, выходя из дому, забыли тепло одеться? — деликатно спросил Слякин. — Я думаю, десять рублей, взятые у меня заимообразно, могли бы до известной степени урегулировать этот пустяковый вопрос. А? — Нет, ты мне лучше пальто дай, — возразил незнакомец. — Снимай ка его, живей! — А… как же я?.. — удивился Слякин. — А я тебе свое барахло дам: Ну, живей, старичок. А где твои десять рублей? Дай ка мне их, дядя. — Тут больше? Ну, все равно. А часики… золотые? Чего ж ты, дьявол, серебряные носишь? Вьюга разыгралась и снег беспрерывными хлопьями падал на белую землю. По улице шагал старик в рваном, подпоясанном веревкой, полушубке и изорванных сапогах, и что-то ворчал себе под нос. Маленький, одетый в женскую кацавейку, мальчик подошел к нему и, дрожа от холода, пролепетал: — Дядинька… Ради праздничка… — Ради праздничка?! — закричал Слякин. — Вот тебе, маленький негодяй! Слякин схватил мальчишку и, дав ему несколько шлепков, принялся усердно драть за уши… И это было единственное доброе дело, совершенное Слякиным, потому что оборванный мальчишка совсем замерзал, а шлепки и пощечины быстро согрели его спину и красные уши…