Бедный паж

— Володя Гофман! Ау! — Зоя Ипатьевна перегнулась с балкона, зажмурилась от ослепительного солнца и, сделав у губ из ладоней рупор, опять звонко выкрикнула: — Ну, Володя же Гофман! Вам же говорят, черт вас побери! С каких это пор вы перестали меня слушаться? И разве не вы обещали мне в прошлом году быть моим верным пажем? Володька Гофман! Ну же! — еще раз и уже с раздражением выкрикнула она, припадая грудью к старым, рассохшимся и потому качавшимся перилам. Юноша, ехавший верхом на буром иноходце по дороге в село Сильвачево, повернул лошадь мордой к балкону и трижды махнул студенческой фуражкой с ярко голубым околышем, радушно раскланиваясь. С дороги ему хорошо было видно все лицо молодой женщины и ее прекрасные лучистые серые глаза. И, приветливо махая фуражкой, он сладко думал, жмурясь, как от солнца, от той радости, которая просыпалась в нем: «Как она хороша!» — Фи, противная Гофманка, — кричала между тем женщина, капризно выпячивая губы. — Мне некогда, Зоя Ипатьевна, — с седла крикнул студент, — я спешу в Сильвачево. Отец послал… — За полольщицами? — спросила Зоя Ипатьевна и снова с раздражением выкрикнула: — Это мой вам ультиматум: если вы сейчас к нам не заедете, то никогда уж больше не заезжайте! Слышали? — Право же мне очень, очень некогда, — крикнул Гофман и прижал руку к сердцу. — Как же быть? — проговорил он затем в задумчивости, шевельнув белокурыми бровями. — Как же быть? Еще дед Володи быль простым колонистом- немцем, но впоследствии разжился и арендовал все огромные имения купцов Анисимовых. И эта простая, здоровая кровь немецкого мужика сказывалась в Володе очень ярко в его спокойных голубых глазах, в белокурых по-ребячьи волосах, в румяных щеках, в его, пожалуй, излишней полноте. Он казался моложе своих двадцати лет, и на его губах и подбородке не было заметно даже юношеского пуха. Сейчас он все раздумывал в нерешительности, и розовая краска заливала его щеки. — Ну, Володька же! — властно долетело до него из-за низких кустов шиповника, кое-где уже распускавшего золотисто-желтые и нежно-розовые цветы. Володя тронул поводья, повертывая иноходца на извилистую тропку, поднимавшуюся к полуразрушенной усадьбе, мимо плетневых овчарен с снятыми крышами, мимо подпертых слегами амбарчиков, кривобоких, готовых развалиться. «У-у, как бедно они живут, — думал Володя. — С каждым годом все хуже»… Старая седомордая собака хрипло тявкнула на него с завалинки. Зевласто закричал петух. Свинья шла из сада через поваленный плетень. «А конюшни и каретный сарай Протурьев на слом продал», — подумал Володя и привязал иноходца к ветле. Балкон был так дряхл, что по нем было страшно ступать, и Володя нерешительно придерживался за перила, взбираясь по кривым ступеням. Зоя Ипатьевна, смеясь прекрасными серыми глазами, говорила ему сверху: — Я имела дерзость тешить себя нарядной мечтою, что вы влюблены в меня. Да, да, вы, вы, Гофманка! А вы, кажется, охотно готовы променять меня на каких-то скверных полольщиц! Володя вспыхнул. Даже его брови стали розовыми. Боком и неловко он протянул руку молодой женщине. — Ну, не краснейте же так ужасно, Гофманские капли, — закричала на него Зоя Ипатьевна, — право же, я не собираюсь целовать вас насильно. Стуча высокими полевыми сапогами, на балкон поднялся из сада муж Зои Ипатьевны, Протурьев, высокий и грузный, но, несмотря на свою грузность, порывистый в движениях. Его мягкая рубаха с огромным отложным воротником а lа Шекспир была завязана артистическим бантом, а лицо выбрито как у актера. — Он все так же, как и прежде, краснеет? — спросил он жену, кивая на Володю. — Все так же, — воскликнула та, сверкнув великолепными зубами. Протурьев улыбнулся бритыми губами, поздоровался с Володей и запел на мотив из «Кармен», дирижируя хлыстом: «Тор-реадор, дор, дор, дор. Ешь помидор, ешь помидор!» — А вы за полольщицами ехали? В Сильвачево? — спросил он затем, бросив пение. — Я собственно… — замялся Володя. — Проса плохи? Везде они, батенька, плохи, — сказал Протурьев. И опять зазевал звонким баритоном, махая в такт хлыстом: — Ешь помидор, ешь помидор! — Не гуди, Котик, — крикнула ему Зоя Ипатьевна. И, повернувшись к Володе и ласкою сияя глазами, она добавила: — Съездить в Сильвачево и нанять там полольщиц сможет и наш рабочий Григорий, а потому Гофманские капли пусть остаются у нас обедать и вообще проведут у нас весь день. Так?.. — Видите, собственно, — сказал Володя, — но я еду не за полольщицами. Отец, собственно, посылает со мною Сильвачеву за хлеб тысячу рублей… Брови Володи опять стали розовыми. — Ого, как вы богаты, — воскликнула Зоя Ипатьевна. — Но, во всяком случае, вы можете посидеть у нас до вечера. Ведь так? — Я, собственно… — смешался Володя. — Он может! — Зоя Ипатевна захлопала в ладоши. — Ваш батюшка все богатеет, а мы все беднеем, — вздохнув, сказал Протурьев. — За эту зиму мы проели молотильный сарай, молотилку, две веялки, все скоропашки, каретник и конюшни… — грустно добавила Зоя Ипатьевна. — А как же вы будете обрабатывать поля? — спросил Володя смущенно. — Сдаем землю в аренду крестьянам, — вздохнул Протурьев, — подесятинно… — Крышка скоро Протурьевым, Володечка, — вздохнула и Зоя Ипатьевна. — Вот место мужу обещали в Пронском уезде, страховым агентом, да что уж! — отмахнулась она рукою. — Голос-злодей меня предал, — воскликнул Протурьев, — я, ведь, смолоду в оперу готовился! А пришлось хозяйничать! Ну какой черт я хозяин! «На-а-а во-о-здушном а-а-ке-ане», — опять запел Протурьев, размахивая хлыстом. Зоя Ипатьевна в упор глядела на Володю опечалившимся глазами. Тот молча сидел, боясь пошевелиться, ощущая на себе ее взор, как неведомую ласку, от которой все-таки делалось страшно. Солнце вышло из-за вершин тополей и радостно заливало весь балкон. Мягкими волнами вливался сладковатый запах шиповника. От яркого освещения глаза Зои Ипатьевны казались совсем прозрачными и такими ясными, точно им было понятно все, все земные и небесные тайны. Слегка побледнев, Володя глядел на нее боковым взором, замирая и мучаясь. Такими нежными казались ее губы, и вся она так походила на прекрасную богиню, на неведомое властное божество. — Володя, — вдруг шепнула она, в то время, как Протурьев все еще что-то гудел себе под нос. — Мой бедный паж… Володя, весь вспыхнув, замер и ждал, что скажет она сейчас. Но она глядела на него уже молча. А потом отвернула голову и задумалась, будто совершенно забыв о небрежно брошенной ласке. — Вот она думает, — вдруг заговорил Протурьев, пожевав мятыми, бритыми губами и кивая на жену, — она думает, что я гожусь на какую-нибудь службу. А я не могу нацарапать простой записки в пять строк без того, чтобы у меня не заломило от мигрени в висках. Какой уж я тут служака! Если мне даже и дадут какое-нибудь местишко, то все равно через полгода протурят! Где же будут держать такую калечь? Вам хорошо, молодой человек, — повернулся Протурьев лицом к Володе, — ваши предки были простые и здоровые немецкие мужики, и они не надрывали своих мозгов в, непосильной работе, вот почему ваша голова свежа, как только что налившееся яблочко. Н-да. Эхе-хе-хе, молодой человек, а каково вот мне! Мои предки износили все свои мозги и оставили мне в наследство одни мозоли, из которых не выцарапаешь ни одной идейки! Вот, если бы мне не изменил голос! «Ешь помидор! Ешь помидор!» — вдруг заорал Протурьев во все горло. На его одутловатых, бритых щеках еще отчетливей обозначились малиновые жилы. Он вдруг приложил руку к глазам и всхлипнул. — Зоя, бедная Зоя! Что только тебя ожидает! Бедность, почти нужда! — выговорил он. Он опять всхлипнул, закрывая ладонью оба глаза, засопел носом, и на его губы неряшливо потекли слезы и слюни. «Пьян он немного», — подумал о нем Володя. — Зачем только ты замуж за меня вышла! — совсем слезливо промычал между тем Протурьев и стал искать платок по карманам пиджака, а потом отмахнулся рукой и пошел с балкона в дом, стуча сапогами, хлюпая носом и закрывая ладонью глаза. — И в комоде ни одного носового платка нет, — послышался бабий голос, — я весь комод перерыла! — Мы скоро даже сморкаться будем в старую газету! — горестно воскликнул голос Протурьев. Зоя Ипатьевна развела руками и вздохнула. — Вот видите, Володечка, какая у меня приятная жизнь, — оказала она с печальной гримасой. И опять вздохнула. Иволга закричала в саду. В вершине тополя зашумел ветер. Зоя Ипатьевна встала с своего места, будто в задумчивости прошлась по балкону и остановилась рядом с Володей. — Бедный паж мой, видите какая моя жизнь? — опять спросила она и, вскинув руки, вдруг крепко обняла Володю за шею. Ее губы нежно коснулись щеки Володи. Он сразу же задохнулся и в его глазах все потемнело, точно заволакиваясь угарными туманами. Он слабо простонал. Но тут же мягкое и теплое объятие расторгаюсь. Володя сразу увидел и небо, и солнце, и зеленые вершины тополей. Протурьев стоял в дверях и, неистово размахивая хлыстом, зевал. — Вы-ы мне писс-а-а-ли! не а-а-тпирайтесь!.. Розовые туманы все еще ходили в глазах Володи. Зоя Ипатьевна стояла близко и задумчиво смотрела в сад. Володя остро ощущал теплоту ее ласкового тела, казавшегося таким податливым, мягким и благодатным. Были грустны ее глаза. — Не а-а-тпирайтесь, — неистово орал Протурьев, дикими взмахами хлыста пытаясь изобразить весь оркестр. «Идиот», — думал о нем Володя, краснея. Деревенская девочка, топоча босыми ногами и придерживаясь руками за перила, вошла на балкон. — Барыня дома? — спросила она. — Или, бишь, вон она! Мамка сказала, — перевела она глаза на Зою Ипатьевну, — иди, скажи барыне, Петруньку, мол, лошадь убила! — Моего крестника? Петрушеньку? — горестно воскликнула Зоя Ипатьевна. Так и вспыхнули ее красивые глаза. — У нее полдеревни крестников, — пояснил для Володи Протурьев. — Да, — кивнула девочка хорошенькой мордочкой, — твово крестника, Петрушеньку, лошадь убила… сивый мерин… — До смерти? — опять горестно воскликнула Зоя Ипатьевна. — Нет, помирает он вот четвертый день, — сказала девочка. — Лежит на печке и помирает… Плачет… — Ты знаешь их манеру выражаться, — повернулся Протурьев к жене. — Не убила, а ушибла Петруньку лошадь… только и всего… — Постой, я сейчас, — сказала Зоя Ипатьевна девочке и исчезла с балкона. Девочка закусила губами указательный палец и стояла, потупив глаза. Протурьев, раздувая щеки, напевал что-то себе под нос. Володя глядел в небо, точно недоумевая о чем-то. Иволга все еще кричала в саду. — Ваш Сильвачев не умрет, если он получит свою тысячу рублей на несколько часов позднее, — сказала Зоя Ипатьевна, вновь появляясь на балконе и ласково кивая Володе. — Ведь так? А поэтому вы должны проводить меня и вот эту девочку в деревню Березайку. — Конечно, вы должны проводить, — прогудел и Протурьев, — конечно! — Я с охотой, — пожал плечами Володя. Пепельные пышные волосы Зои Ипатьевны были накрыты сейчас ситцевым белым платком, и она казалась теперь еще миловиднее и моложавее. Совсем походила она теперь на чистую девушку. — Я с большой охотой, — опять повторил Володя, чуть краснея. Зоя Ипатьевна передала ему небольшой дорожный сак. — Здесь — все необходимое для перевязки, — оказала она. — Я, ведь, — опытный хирург! — А когда же обедать? — жалобно простонал Протурьев. — Вот когда мы вернемся с операции. Не умрешь, — прикрикнула на него Зоя Ипатьевна. И, тронув локоть Володи, добавила: — Ну, идем же. Ведь до Березайки и версты нет. Когда шли тенистым садом, между старыми липами, где так сладко и отрадно пахло молодыми побегами, девочка заговорила с серьезными глазами и с жестами взрослых: — Петрунька-то, конечно, волосы драл из хвоста у сивого мерина Лагуновского, на удочки ему волос понадобился, а мерин-то его и приспичил прямо под правую скулу. Кабы в висок, помер бы Петрунька. Через узкую веселую речку с низкими радушными берегами прошли по зыбкому переходу в две тесины. Володя хохотал и дурачился, раскачивая ногою тесины и пугая Зою Ипатьевну. Та отбивалась рукою и кричала: — Слышите, Гофманка! Я и вас с собою в речку втащу, когда падать буду! Хохотала и девочка, хотя глаза ее были по-прежнему строги и серьезны. За речкой прошли мимо муравьиных куч, а потом — мимо огородов, от которых свежо и вкусно пахло огуречной кожицей. И тут же увидели Березайку, крошечную, тихую деревеньку, приткнувшуюся у подножия плоского холма, поросшего чахлым кустарником. Босоногие, с ковыльными волосами, ребятишки увидели и закричали, хлопая в ладоши: — Барыня, барыня! Барыня нам конфет принесла! — и окружили приближающихся шумной, болтливой ватагой. Грозя им рукою, Петрунькина сестренка сурово брюзжала на них: — Никаких вам конфеток не будет, пра, стрешные, чтоб вас! Барыня нашего Петруньку идет лечить! Ванюшка, — неистово затопала она ногами на кудлатого, бесштанного мальчонку, — куда под ноги лезешь! Запорю тебя хворостиной! — Конфеты в воскресенье, — смеясь, сказала Зоя Ипатьевна, — а сейчас только еще четверг! Очень вы уж рано проголодались! Вот сюда, Володенька, — указала она Володе на избу в два оконца. — Вот сюда, голубь мой, — добавила она, сверкнув зубами. «Как она хороша, — жарко думал Володя, — как хороша»! Теплое приветливое плечо ее озорковато толкнуло его в узких дверях избенки. — Ну, поворачивайтесь живее, мешок! — прикрикнула она на него с притворной грубостью. Баба, худая и костлявая, встала навстречу Зои Ипатьевны и восхищенно забормотала: — Пришла, добрая наша, красавица наша, сердце золотое! Глазоньки твои чистые! Баба всплеснула руками, хлипнула носом и стала вытирать фартуком глаза. — Не надо этого, Аксинья, не надо, не надо, не надо! — закричала на нее Зоя Ипатьевна. — Покажи лучше, где Петрушка,! — Петруня, — крикнула девочка с серьезными глазами, — Петруня! Ишь барыня тебя кличет! — Гофманка, а вы живее распакуйте мой сак. Вот здесь на столе. Достаньте спринцовку; вот эту, так, — быстро расположилась Зоя Ипатьевна, помогая распаковывать сак и доставая оттуда самые разнообразные предметы: ножницы, нитки, пакетик с борной кислотой, аптекарский бинт. — Вот так, Гофманка! Учитесь, быть ласковым и быть там, где вы нужны. Петрунь, ложись вот сюда! Вот так, милый, хороший! Будь терпелив и умница, дорогой мой, я побалую тебя конфеточкой и пряником. Э-э, да у него кость, слава Богу, целехонька! Володечка, прыскайте вот сюда водою! Вот так! Еще и еще! Миленький, работайте проворнее! Э-э! Аксинья, Аксинья, у него уже прикинулись черви! Как можно запустить язву до такой нечистоты! — восклицала Зоя Ипатьевна, проворно работая возле больного — Как не стыдно! Петрушка лежал на лавке под светом окна, чуть морщился от боли и спокойными, ласковыми глазами глядел в глаза Зои Ипатьевны, а та тонким пинцетом выбирала червей из его глубокой раны, черневшей под правой скулою. — Спасибо тебе, родимая наша, — бормотала Аксинья, подперев щеку рукою, — спасибо, ангельская душа, спасибо, спасибо, спасибо! Тараканы бегали по бревенчатым закоптелым стенам, гудели мухи у огромной печи, и неприятно пахло кислым тестом и запахом овчины. Володя глядел то на стены избенки, то на Зою Ипатевну, возившуюся в свете солнца возле мальчонки с опухшей скулою. В ее прозрачных глазах светилось столько ласки и нежности и с такой бережностью и любовью прикасались к ушибленному месту осторожные и нежные руки, что Володя охотно согласился бы немного пострадать, чтобы очутиться в положении этого раненого мальчика. — Ну, вот и готово, Володечка, — услышал он, наконец, голос Зои Ипатьевны, — а ты, Аксинья, не рюмь, чего воешь. Через неделю Петрушенька оправится и будет играть со мною в горелки, а я зайду на этих днях раза два, чтобы перемыть ему язву, пока она не станет подсыхать. Слышишь? Однако, понюхайте, чем пахнут мои руки, — протянула она Володе обе свои ладони почти к его губам, — слышите, как отвратителен запах ксероформа? Но ничего! Не морщитесь, сейчас я надушу их персидской сиренью, и вы еще с охотой будете целовать эти самые руки! О, да, да! Не краснейте, как мак! Еще будете целовать! — Ангел наш райский, золотые рученьки, Божье сердце! Красота неописанная! — бормотала Аксинья точно молилась и вытирала глаза грязным фартуком. Володя поспешно прошел в дверь вслед за Зоей Ипатевной, торопясь быть ближе к ней, упиваясь ею, как счастьем. — Вы как будто очарованы мною? — спросила она его, когда они шли узким переходом в две тесины. — Ой, Володечка, не очаровывайтесь через верх! Я не хочу незаслуженных симпатий! И, вообще, Володечка, будьте осторожнее с людьми! Их души по большей части половинчаты и двухстворчаты, как раковины улиток, и за одною из этих створок живет порою голубоглазый ангел, а за другой — чертяка с паскудным, облезлым хвостом. О, да, да! Так-то, мой милый немецкий булочник, так-то, мой прекраснодушный вас ис дас! Вся залитая солнцем речонка точно смеялась, и, смеясь, звенели стрижи, прорезывая зигзагом золото радостного и горячего блеска. Показались, мохнатые важные липы с своею темной прохладной сенью, где монотонно гудели шмели. Здесь сразу же опахнуло благодатной, мягкой свежестью. Зоя Ипатьевна, раскрасневшись от быстрого хода, опустилась на пенек. — Ф-фу, — в изнеможении протянула она, отпячивая нижнюю губку, — у-у, как здесь хорошо. Чуточку передохнем, Володечка, и идемте обедать. Ведь вы не жалеете, что остались у нас? — Нисколько не жалею, — искренно вырвалось у Володи. — Поспеете еще к Сильвачеву… — Поспею… — Поспеете… да… Глаза Зои Ипатьевны глядели совсем утомленно и расслабленно, и розовыми стали ее щеки. — Зоя Ипатьевна, — позвал ее вдруг Володя, чуть побледнев. — Что такое? — вскинула та глаза, точно просыпаясь. Володя, запинаясь, выговорил: — Я только сейчас узнал, как прекрасна ваша душа, Зоя Ипатьевна, как вы добры, и какие чистейшие помыслы… — Володя не договорил и испуганно запнулся. — Вообще, я только сейчас узнал… Зоя Ипатьевна закрыла глаза руками, жадно глотала воздух и тяжко расплакалась. Володя глядел на нее, ничего не понимая, и хлопал глазами. Гудели шмели, и старые, престарые липы скорбно шумели о чем-то, навевая прохладу. Отнимая от глаз руки, Зоя Ипатьевна сказала: — Порою мне кажется, Володечка, что я живу на свете пятьсот лет, вот как эта липа, и что во мне горят нечестиво все грехи всех моих многогрешных предков! И когда я думаю об этом, Володечка, мне хочется повеситься вот на этом сучке! Вам жалко меня, о моя аккуратная, чистенькая немчура? О, мой немец-перец-колбаса! Жалко? Зоя Ипатьевна рассмеялась, хотя ее глаза были еще влажны. Володя молчал. Она спросила еще раз: — Вам жалко меня? И вдруг резко скомандовала: — Подойдите сюда! Ближе! Ну! Я говорю вам! Володя подошел вплоть, совсем побелев. — Целуйте эту руку! И потом эту вот сюда! — приказала Зоя Ипатьевна. Володя прильнул к ее руке, задохнувшись. — Не а-а-атпирайтесь! Вы мне писали, — исступленно задудел голос Протурьева. — Не а-а-атпирайтесь! Володя поднял глаза и увидел Протурьева. Тот стоял у акаций в десяти шагах и, размахивая красным платком, орал как оглашенный, кривляясь как паяц, моргая бровями и всею щекой. — Ну, идемте обедать, — проговорила Зоя Ипатьевна строго и холодно. И глаза ее стали строгими и холодными. «А он, должно быть, совсем пьян! Назюзюкался- таки! — думал Володя о Протурьеве. — Ишь!» Обед был неряшливый и невкусный; толстыми, несуразными кусками нарезанный черный хлеб валялся ворохом прямо на неопрятной скатерти в желтых, бурых и зеленых пятнах. Протурьев брал из этого вороха кусок за куском и неряшливо, торопясь и давясь, ел, плохо прожевывая, брызжа и капая зелеными щами из щавеля. Дети его от первой жены — тринадцатилетняя Мара или Манефа, и десятилетний Авва, или Аввакум, — сидели рядом с отцом и подражали ему в торопливости и неряшливости. Отец то и дело окликал их, упрекая в обжорливости и того, и другого. — Авва! Марра! — то и дело повторял он, — а после обеда вам чего прикажете давать: касторового масла или каломеля? Наш весь род, — пояснил он для Володи, — отличался обжорливостью. Так, например, мой дед умер, объевшись на первый день Пасхи. Верите ли, он съел пол окорока ветчины и двенадцать крутых яиц. А мой отец однажды на пари съел сорок два блина! Ого, что это были за титаны! Моя первая жена, впрочем, была очень болезненна, питалась почти одними просфорами и все время разъезжала по монастырям. У нее не хватало немножко тут, — постучал себя Протурьев по лбу, — и она любила давать имена своим детям или в честь архиереев, или в честь игумений. У нас еще умерли: Иов, Келестин, Дорофей и девочка, которую звали в роде, как балюстрада, — так мудрено, что я вот даже совсем забыл! Марочка! Авва! А после обеда по ложечке касторового масла? Да? Длинноногая Марочка скосила левый глаз и обидчиво ответила: — Неправда! Я всего только третий блинчик… Хочешь — побожусь? — Не тринадцатый? — расхохотался Авва, надувая малиновые щеки. — Ты начинаешь считать прямо после десятка? — Неправда, я всего третий, — опять повторила Марочка и густо покраснела, кося глаз. — Извините, обед весь, — проговорила Зоя Ипатьевна и встала из-за стола, встряхивая салфеткой. Протурьев повернулся к образу и громко запел молитву после обеда. — Мотив моего собственного сочинения, — сказала он затем Володе, отирая бритые, обвисшие губы. — Правда, мотив очень недурен? В саду под липами Зоя Ипатьевна сказала Володе: — Пока муж спит, поедемте в лес порвать земляники? К Сильвачеву вы еще поспеете. Поедете в восемь, вернетесь домой в десять. У вас ведь в десять ужинают? — В десять, — кивнул Володя круглым подбородком. Что-то тянуло теперь его к женщине властно, так бы и не ушел от нее, так бы все и глядел в ее глаза. И взманивала эта поездка в лес какими-то розовыми посулами, от которых бросало в трепет. — Что же, поедемте в лес, — выговорил он твердо. — К Сильвачеву я еще поспею. Даже если поеду туда в девять! — Отлично, отлично, — захлопала в ладоши Зоя Ипатьевна. — Прекрасно, мой верный паж! Марочка, которая тут же прыгала через веревочку, неловко огибая голенастые прямые ноги, закричала: — И я в лес, и я в лес! И я! И я! заорал и Авва, покойно полулежавший под липой и с сонными глазами переваривавший пищу. Ну, конечно, и вы, — согласилась с ними Зоя Ипатьевна и мягко заглянула в глаза Володи. — В лес! — опять заорал Авва. — В лес! — запищала Марочка, жеманно кося глазом. Единственный рабочий Протурьевых Григорий, однако, не скоро заложил лошадь, разбитого на ноги пегого мерина. То не находилось вожжей, то узды, то колесной мази, то седелки. И он уныло расхаживал по двору, переругиваясь сам с собою и разыскивая то одно, то другое, то третье. Но все-таки, в конце-концов, пегий мерин все же был запряжен в облупленную тележку, с рассохшимися колесами и извернутыми крыльями. С хохотом все стали размещаться. Авва сел на козлах, рядом с Григорием, Зоя Ипатьевна и Марочка в сиденье, а Володя убрякался со смехом со стороны Зои Ипатьевны в кузов тележки, перевесив ноги к подножке и ощущая у своего плеча приветливые колени Зои Ипатьевны. Пока ехали две версты до лесу, Зоя Ипатьевна говорила: — Я вот смеюсь, а все-таки у меня на сердце скребут самые черные кошки! Ох, до чего плохи наши денежные дела, Володечка, ах, до чего плохи! Быть может, мы доживаем здесь свой последний год! А там, я и сама не знаю, что нас там ожидает! Вероятно, нищета и почти голод! Разве я не понимаю, что мой муж неспособен ни для какой службы! Ах, Володечка! Ох, Володечка! Или лучше ни о чем не думать? Завить горе веревочкой? — болтала Зоя Ипатьевна, мягко толкая коленами в плечо Володи. А Марочка и Авва спорили, можно ли съесть фунт ярмарочных рожков и два фунта черносливу. Марочка кричала: — Ты сможешь сесть! Ты обжора! Папа говорит, что у тебя резиновый живот! Ты сможешь! А Авва дразнил Марочку языком и умышленно пискляво кричал: — А ты, раз, помнишь, съела два сита щавеля! Помнишь? Тебя еще тогда стошнило! Помнишь? Как корову! Помнишь? Григорий привязал лошадь у деревянной часовенки, где все напились прекрасной студеной воды. Дети тотчас же разбежались по лесу в поисках за ягодами, а Григорий завалился спать тут же, у часовенки, закрывшись от горячего солнца шапкой. Зоя Ипатьевна и Володя остались, таким образом, одни. Володя сказал: — Ну, что же? Идемте и мы за ягодами? Чем же мы хуже других? Но Зоя Ипатьевна схватилась рукою за грудь и побледнела как полотно. — Что с вами? — испуганно бросился к ней Володя. Но она долго молчала, придерживая руку у сердца, строго глядя прямо перед собою округлившимися глазами, точно рассматривая что-то без меры страшное. Володя схватил ее за руку. — Что с вами? — опять спросил он испуганно. — Вот уже прошло, — проговорила она наконец. — Страшно мне стало вдруг и я испугалась моего будущего. Вы знаете, что меня ждет? — Что? — спросил Володя, тоже начиная пугаться чего-то. Были еще белы щеки Зои Ипатьевны. — Мне предначертано в жизни испытать все, — проговорила Зоя Ипатьевна замкнуто и глухо. И, повернув к Володе голову, она спросила: — Когда я буду на самом дне пропасти, вы пожалеете меня? Хоть вот столечко? И, сделав шаг, она вошла в приветливую тень леса. Нарядные хохлатые дятлы переметывали с ветки на ветку, по частому осиннику, а вокруг вкусно пахло душистыми травами. — Ого-го-го-го! — донеслись голоса Марочки и Аввы. — Не откликайтесь им, а то они нам надоедят как горькая редька, — лениво и грустно отозвалась Зоя Ипатьевна. — Ого-го-го! — опять прилетело из лесной чащи. — Ого-го! Зоя Ипатьевна нагнулась, сорвала землянику и поднесла ее к губам Володи. Тот скусил ягоду и благодарно чуть прикоснулся к пальцам молодой женщины. Прозрачные глаза Зои Ипатьевны затуманились. — Ишь вы, какой… тихоня, — сказала она, цедя сквозь зубы. Щеки Володи вспыхнули и брови стали розовыми. Зоя Ипатьевна погрозила ему пальцем и тихо спросила: — Вы меня любите? Или просто хотите подурачиться? Володя не ответил ни звука и только ниже опустил голову. По лесу прошел ветер, гудя в вершинах, шелестя в траве. — Не хотите отвечать, — вздохнула Зоя Ипатьевна. — Что же, Бог вам судья, если так! Володя все молчал, бледный, закусив губу, опустив веки. — Ну, присядемте вот здесь, — почти с раздражением проговорила Зоя Ипатьевна. — Я за нынешний день ноги себе отходила. Садитесь же! — прикрикнула она. Володя опустился под матовой зеленью дуба. Зоя Ипатьевна поместилась рядом и, сорвав ветку, стала обмахивать розовеющие щеки. — А тех денег, что вы Сильвачеву везете, вы еще, кой грех, не потеряли? — вдруг спросила Володю Зоя Ипатьевна, глухо и каким-то надломленным голосом. Трудно было догадаться, шутит ли она, или говорит серьезно. Еще розовели ее щеки, но губы кривились как бы в скрытой борьбе. — Деньги со мной, вот! Зачем я их потеряю, — ответил Володя, принимая ее вопрос как шутку и натянуто улыбаясь. — Вот, — опять повторил он, прикасаясь рукой к боковому карману. — Покажите-ка, — вдруг попросила Зоя Ипатьевна. — Деньги показать? — недоумевал Володя. Зоя Ипатьевна придвинулась к нему и вдруг звонко, во весь голос, расхохоталась. Черными стали ее глаза от расширившихся зрачков. — Ну, да, хочу посмотреть деньги. Что же тут удивительного? Разве это так неестественно? Володя пожал плечом, расстегнув легкую летнюю куртку, достал из внутреннего бокового кармана две кредитки, свернутые вчетверо. . — Вот, — сказал он просто, чуть улыбаясь, как пупке. — Даже без бумажника, вот как настоящие богачи возят деньги, — усмехнулась Зоя Ипатьевна. — И как мало на вид! Какая тоненькая пачечка! А тысяча рублей! — Две ассигнации по пятисот рублей, только и всего, — ответил Володя. И сделал движение, чтобы снова спрятать деньги во внутренний карман, но в то же мгновение Зоя Ипатьевна одним порывом придвинулась к нему, как-то простонала и сильно схватила Володю обеими руками у кисти правой руки, в которой он держал деньги, точно силясь отнять у него. Ее лицо вдруг стало белым, а глаза матово загорелись. — Володя, Володя, — забормотала она со стоном, почти валясь на него. И все это произошло так стремительно, неожиданно и нелепо, с такой головокружительной быстротою и с такой дикой непоследовательностью, что Володя сначала подумал, что Зоя Ипатьевна сошла с ума. И, выпучив глаза, он глядел на нее, крепко зажимая в своей руке деньги, в то время как она со сдавленными стонами тормошила эту его руку, трясла, мяла и даже больно царапала ногтями. Однако, несмотря на все это, рука его крепко зажимала деньги и, видимо, не имела ни малейшей охоты дать их даже и обезумевшей женщине. Между тем Зоя Ипатьевна простонала вновь и, наваливаясь на Володю всею грудью, стала вывертывать его руку с такой силой и решительностью, что пальцы Володи будто размякли, теряя свою первоначальную упругость и силу. Володя задохнулся, забарахтался, откидываясь назад, а Зоя Ипатьевна заработала еще бешенее, обжигая своим дыханием щеки Володи. Теперь он тоже задышал часто-часто, напрягая изо всех сил свои мышцы. Но вдруг он простонал и разжал кисть руки. Прямо над собой он увидел горящие сухим пламенем глаза и яркие, крепко стиснутые губы. — Вот, — возбужденно срывающимся голосом выговорила Зоя Ипатьевна, зажимая Володины деньги в своей руке, отваливаясь к стволу дуба и шаря рукой вдоль юбок, очевидно, ища карману чтобы спрятать туда деньги. Ее щеки стали ярко розовыми, глаза блестели и ноздри раздувались от тяжелого дыхания. — Вот… Вы можете обо мне подумать что хотите… Но я не отдам их вам назад ни за какие кары! Думайте, что я потерянная женщина. Думайте, что я воровка! Нищенка! Что хотите думайте, — говорила она, с трудом переводя дыхание. Влажно лоснились ее виски и чуть шевелились возбужденно прекрасные брови над прекрасными лучистыми глазами, теперь похожими на глаза сумасшедшей или бредящей в жару. Володя не сводил с нее глаз и сидел, точно весь опустошенный, будучи не в силах еще прийти в себя, еще не находя правдоподобной оценки всему происшедшему. — Вот, — повторяла Зоя Ипатьевна, — вот, вот… Думайте, что хотите обо мне, как хотите… Ее рука уже нашла карман и готова была уже исчезнуть там вместе с деньгами, но в эту минуту в Володе, который, как автомат глядел на это деревянными глазами, вдруг проснулся немецкий мужик, бережливый скопидомок, очень высоко ценящий каждый медный пятак. Сейчас он точно потерял из виду женщину и видел только деньги, которые вот-вот могли исчезнуть от него навсегда. Кто смеет взять их у него? Его собственные деньги? Кто смеет? Володя тупо и глухо вскрикнул и вновь с дикою злобой бросился на женщину. Левой рукою он уцепил ее у кисти правой, той, которая зажимала еще деньги, а правой он схватил ее вокруг талии и, сипя от бешенства, пытался примять ее к земле, одолеть, скрутить, вырвать свою собственность. — Володя, Володя, Володя, — забормотала женщина, сопротивляясь изо всех сил, переваливаясь на живот и пряча под собою руку, зажимавшую деньги. — Вот, вот, вот, — выдыхал теперь и Володя бешено, беспощадно одолевая женщину, — отдай, — затем закричал он, — слышишь? Отдай! Отдай деньги! Он задохнулся, потряс женщину за локоть, больно толкнул ее оземь, надавил в ее спину коленом, и опять дважды, стискивая зубы, толкнул ее о землю. — Отдай деньги, — сказал он. Женщина простонала, но это теперь только удесятерило грубую злобу Володи. Как-то вывернув губу, он опять неистово засипел, как исходящее от злобы животное, и вдруг, совсем потеряв от ярости голову, он схватил молодую женщину за волосы. — Отдай, — уже завизжал он, как зарезанный, брызжа слюной. И потянул ее за волосы к себе. И тут же он услышал сквозь душный угар, как эта женщина жалко и беспомощно разрыдалась. Ярость тотчас же погасла в его сердце, и немецкий мужик умер в нем. Ему стало совестно самого себя до слез, до колотий в горле. В его глазах точно рассветало. — Грубый немецкий мужик, — плакала, между тем, потрясая плечами, Зоя Ипатьевна, — возьми свои деньги, грубый немецкий мужлан, посмотри, ты ведь до крови ободрал мне руку! Дикий, грубый зверь! И она опять припадала лицом к высохшей прошлогодней листве. Володя стал на колени и на коленях придвинулся к плакавшей женщине. — Простите меня, Зоя Ипатьевна, простите меня, миленькая, ненаглядная, красавица моя, — забормотал он, прижимая обе руки к сердцу, со слезами в глазах. — Простите меня, ненаглядная моя… — Грубый немецкий мужик, ты до крови ободрал мне руку, — плакала Зоя Ипатьевна. — Посмотри! — Ненаглядная, простите, — вопил Володя, потрясая руками, между тем, как слезы беспрерывно падали из его глаз — простите, ненаглядная, красавица, вы, которая лучше всех… вы… Он обнял ее руками около колен и припал губами к ее чулкам, изнемогая от мучений. Зоя Ипатьевна оборвала свой плачь, восторженно оглядывая его. — Ты? — выговорила она, еще сотрясаясь от рыданий, — ты? Ты так больно мне тогда… Володя плакал и целовал ее ноги, пока его голову не наполнило красным, горячим туманом, закрывшим от него весь мир. А потом он очнулся, точно вновь возвращаясь на землю. Зоя Ипатьевна сидела возле него, ласкала рукой его волосы и монотонно говорила: — Теперь эти деньги мои? — Да, — выговорил Володя. — А если хочешь, я могу их отдать тебе обратно. — Не надо. — А то отдам? — Не надо. — Как хочешь. Отцу ты можешь сказать, что выронил их по дороге в Сильвачево. Так? А он ведь очень богат… — Да. Скажу, выронил… — Бедный. Все-таки мне тебя жалко. Вдруг тебе достанется от отца? Из-за меня… — Не достанется… — Поклянись, что ты не жалеешь о деньгах. — Не жалею! Клянусь! — Милый! Ты очень милый! Володя припоминал, как сквозь сон, блуждающий, полный тоски и счастья взор женщины и раздвинутые, такие жаркие губы. И понуро он сидел, не смея поднять глаз, сладко опустошенный, с податливой, как оттаявший воск, волей. Зоя Ипатьевна вновь стала нежно ерошить его волосы, но эти ее прикосновения казались лишними и ненужными теперь. Когда они возвращались, наконец, к часовенке, Григорий уже сидел на козлах. А Марочка и Авва лукаво переглянулись при их приближении, и оба сразу тихо рассмеялись, гримасничая. — Они уже подглядывали! — шепнула Зоя Ипатьевна на ухо Володе. — О-о вот он, мой крест! Они всегда подглядывают! Обратную дорогу Володя сидел у колен Зои Ипатьевны и покорно, собачьим взором глядел ей в ноги… А та порой дружелюбно поталкивала его коленом в плечо и озорковато, шепотом выкликала ему на ухо: — Володька! Гофманка! Завтра приедешь? Ты мой хороший, сладкий? Да? А Марочка и Авва все переглядывались и тихо смеялись. Когда показалась усадьба, Авва запел: — Солдатушки, браво ребятушки, где же ваши тетки?.. — Тоже воображает себя певцом — гримасничала Марочка, — фи, резиновый живот! — А ты — косой заяц, нанес яиц, — отгрызнулся Авва, — вывел зайчат, косых чертят! И зевласто, как отец, загорланил во всю глотку: — Наши тетки — полштоф водки, вот вам наши тетки!.. Смеркалось в поле. У крыльца пегаш остановился как вкопанный, сразу же, по-собачьи, развесил уши. Пока Марочка и Авва, сердито переругиваясь, взбегали на крыльцо. Зоя Ипатьевна, толкнув Володю в затылок, успела-таки прошептать ему на ухо: — Прости, что я нажгла тебя на такую уйму! Ты простишь? Ты ведь не злой? Правда? Володя молча глядел в ее глаза. Протурьев расхаживал по балкону, махал им обеими руками и, самоуслаждая себя, зевал, перекашивая бритые губы. — В вашем до-ме, в вашем до-о-ме уз-з-нал я впер-р-рвые… Володя вошел на балкон, но тут же застенчиво откланялся мужу и жене. — Домой пора, — говорил он им обоим, пряча от обоих глаза. — А то бы в картишки? — орал Протурьев, вращая красными белками. — На самом деле, если бы, в картишки? — Правда, в картишки бы? — тянула и Зоя Ипатьевна, лениво и грустно. Но Володя откланялся и, придерживаясь за перила, сошел с рассохшегося балкона. И торопливо стал заседлывать своего бурого иноходца. В усадьбе совсем смеркалось. Небеса делались серыми. Кое-где просвечивая сквозь тучи, загорались звезды. И, приветствуя просыпавшуюся прохладу, громко кричали коростели. Володя уже поставил было ногу в стремя, но внезапно передумал и быстро пошел к балкону. Ему мучительно захотелось еще раз увидеть прекрасные глаза Зои Ипатьевны и, улучив минуту, сказать ей, что он завтра же непременно приедет к ней. Но в нескольких шагах от балкона он вдруг остановился, услышав хриплый хохот Протурьева. Володю точно обдало холодным душем. Тот громко, прыская и давясь, хохотал и спрашивал сквозь смех: — Неужто ты, правда, его на целую тысячу рублей? Не ходи по лавкам, не гляди в окно! Да? За это за самое. Ой, я лопну от хохота! Ой, умру, клянусь Мельпоменой! Ой, нет, ей-Богу же! Володя понуро стоял и слушал. Хохот Протурьева утих и на балконе о чем-то запищала Марочка нудным выпрашивающим голосом. — Ну и тебе шляпку новую куплю, только ради Бога, не канючь, — прикрикнул голос Зои Ипатьевны. — А мне, Зоечка, — сдержанно и сладким шепотом заговорил вновь Протурьев, — купи завтра же, съезди в Сильвачево, — коробку сардин, фунта два настоящего швейцарского сыру и бутылочку лафитика, дорогая, милая Зоенька… — Вообще, год еще как-нибудь проживем, — точно подвела итог Зоя Ипатьевна, и громко зевнула. Володя безнадежно махнул рукой и быстро пошел к иноходцу. Впотьмах, где, перекликаясь, теперь пели соловьи, наполняя всю долину звездоносными всплесками, Володе невыносимо живо припомнились глаза женщины, полные черной тайны и такой прелести. И он вздохнул. Отец встретил Володю за воротами. Уже было темно, и о чем-то, как женщина, волхвовала ночь, зажигая звезды. Володя слез с иноходца и грубым голосом, насупясь, сказал отцу: — Я потерял ту тысячу рублей за Сильвачевской мельницей… Что хочешь со мной делай… — Как? — переспросил отец, поднимая брови и бледнея. — Потерял… искал… искал, где же по кустам найти, — повторил Володя, еще ниже насупливая брови. — Как? — опять переспросил отец, точно не веря ушам. — Как ты плохо стал слышать! — поморщился Володя сердито и капризно. Отец всплеснул руками и, видимо, хотел еще разговоров и пояснений. Но Володя лег спать без ужина, уклоняясь от расспросов и запершись в своей комнате с угрюмым видом. На другой день, однако, за утренним чаем, сурово поджимая губы и как-то особенно сухо блистая глазами, отец подошел к Володе и также сухо спросил его: — Вчера ты заезжал к Протурьевым? Ответь, без лишних уверток. Володя кивнул головою. — И видел эту… Зою? Да? — опять спросил отец. Володя вновь кивнул головой. — Да, — глухо выговорил он. — Так это ты ей отдал ту тысячу рублей? — сердито и звонко закричал отец, сухо блистая светлыми, точно металлическими глазами. — Фуй, фуй, как это нерасчетливо! Как глупо! Что ты, племянник Ротшильда, что ли? Все платят ей за такие же точно услуги всего по двадцать пять рублей и никак не больше! Спроси всех в уезде! Фуй, какая опрометчивость! — опять закричал старик. Володя сел к окну, закрыл глаза руками и заплакал…