Аукцион

В ясное летнее утро уселся я в экипаж, который должен был доставить меня в Евпаторию. Кроме меня места в экипаже были заняты: 1) прехорошенькой жизнерадостной белокурой дамой, в которую я, после двадцатиминутной внутренней безмолвной, но ожесточенной борьбы с самим собой, — тихо влюбился; 2) молодым развязным господином чрезвычайно активного вида. Моя мужественная борьба с самим собой продолжалась все-таки 20 минут, а этот молодой человек безо всякой борьбы, в первые же две-три минуты всем своим поведением показал, что отныне единственная цель, единственное устремление его жизни — белокурая дама, — и ни на что другое он не согласен. Тут-то и вышло между нами состязание, которое так блистательно завершилось битвой на аэроплане. Надо сказать, что вообще женщины — прехитрое, проклятое бабье, и почти всю жизнь они устраивают свои делишки по принципу аукционного зала. Предположим, существует в природе металлическая резная ваза для визитных карточек. Никому в мире она не нужна, и ни одному человеку в подлунной не пришла бы в голову малая мысль зайти в магазин и купить ее. Но ее выставляют в аукционном зале; вы и тут все-таки не обращаете на нее никакого внимания, пока аукционист не провозгласил магического: «Кто больше?» — Сто рублей! Кто больше?! — орет аукционист. — Полтораста, — говорит ваш сосед. Вы вдруг загораетесь («Если он хочет ее приобрести, то почему и мне ее не купить?») и бодро перебиваете: — Сто семьдесят! Сосед делается похожим на горящее полено, на которое плеснули керосином: — Сто девяносто пять!!.. — И пять!!.. И пошла потеха. И кончается потеха тем, что вы отдаете все, что имели за душой, за вещь, о которой десять минут тому назад у вас и грошовой мыслишки не было… Тащите ее домой, а в голове начинает ворошиться мысль, складывающаяся в знаменитую фразу крыловского петуха: «Куда она? какая вещь пустая». Вот так же и дамы. Они живут по принципам аукционного зала: если человек один, он, может быть, и не посмотрит, а если двое — тут-то в самую пору и крикнуть: — Кто больше?! Конечно, эта фраза произносится в самом высшем смысле, без всякой меркантильности. Так у нас и пошло. Когда мы уселись, Голубцов (так звали этого человечишку) заявил, что он счастлив, имея такую визави, и прочее. Я постарался покрыть его — заявлением, что хотя я и отвык от дамского общества, однако такое общество, как соседка, сократит путь по крайней мере в четыре раза. Суетная душонка, Голубцов, сбросил с рук довольно крупного козыря, заявив, что, если у нее в Евпатории нет знакомых, он будет счастлив, если его скромная особа и т. д. А я сразу шваркнул по всем его картам козырным тузом («Если вам негде будет остановиться, я устрою для вас комнату»). Раздавленный Голубцов увял и осунулся, но ненадолго. — Я вам должен сказать, Мария Николаевна («Кажется, так? Мария Николаевна? Мерси! Прехорошенькое имя!»)… Итак, я вам должен сказать, что русские курорты отталкивают меня своей неблагоустроенностью. То ли дело заграница… — А вы были и за границей? (Огромный интерес со стороны Марии Николаевны. Сенсация.) — Да… Я изъездил всю Европу. Исколесил, можно сказать. Безмолвное лицо Марии Николаевны, обращенное в мою сторону, так будто бы и кричало: «Кто больше? Кто больше?!» Я решил закопать этого наглого туристишку в землю, да еще и камнем привалить. — А вы (ехидно спросил я) в Струцеле были? — Ну, как же! Два раза. Только он мне, знаете ли, не особенно понравился… — Кто? — Струцель. — А вы знаете, — отчеканил я. — Струцель — это вовсе не город. Это слоеный пирог с медом и орехами. Молоток аукциониста уже повис в воздухе, чтобы ударить в мою пользу, чтобы тем же ударом заколотить этого слизняка в гроб, но… наглость его была беспримерна: — Благодарю вас, — холодно ответил он. — Я это знал и без вас. Но вам, вероятно, неизвестно, что пирог назван по имени города. Может быть, вы будете утверждать, что и города Страсбурга нет только потому, что существует страсбургский пирог?! Да-с, Мария Николаевна… В этом Струцеле (Верхняя Силезия, 36 000 жителей) я даже имел одну замечательную встречу, о которой я вам расскажу когда-нибудь потом, когда мы будем вдвоем… Я был распластан, распростерт во прахе, и колесница победителя проехалась по мне, как по мостовой… — Значит, вы хорошо говорите по-немецки? — приветливо спросила Мария Николаевна. — Ну да. Как же! Как по-русски. «А не врешь ли ты, братику?» — подумал я и вдруг стремительно наклонился к нему: — Ви филь ур, мейн герр?.. — А? Чего? — растерялся он. — Это я вас по-немецки одну штуку спрашиваю. А ну-ка, ответьте: «Ви филь ур, мейн либер герр?» Он подумал минутку, выпрямил свой стан и сказал с достоинством, которого нельзя было и подозревать в нем: — Видите ли что, молодой человек… Хотя я действительно говорю по-немецки, как по-русски, но с тех пор, как Германия, привив России большевизм, погубила мою бедную страну… я дал обет… Да, да, милостивый государь! Я дал обет не произносить ни одного слова на этом ужасном языке… — Так вы ответьте мне по-русски… — Постойте, я не кончил… я дал обет не только не говорить на этом языке, но и не понимать этого языка!.. О, моя бедная страна!.. — Неужели вы так любите Россию? — сочувственно спросила растроганная Мария Николаевна, и ее нежная ручка ласково легла на его лапу… «Кто больше?!» — вопил невидимый аукционист, а у меня нечем было покрыть: я обнищал. В это время с небес донесся до нас шум мотора, — и прекрасный, изящный, похожий на стрекозу аэроплан бросил легкую тень на дорогу впереди нас. (О милый, так выручивший меня аэропланчик!.. Если бы у тебя был ротик и если бы это было возможно, я поцеловал бы тебя…) Все мы задрали головы и стали с интересом следить за эволюциями легкокрылой стрекозы. — Вы когда-нибудь летали? — обратилась Мария Николаевна… конечно, к нему! Не ко мне — а к нему. — Я? Всю немецкую войну летал. Ведь я же летчик. — Что вы говорите! Ах, как это интересно. И вы встречали когда-нибудь в воздухе вражеский аэроплан? — Я? Сколько раз. Даже в драку вступал. — Расскажите! Это так интересно… (Руку свою она так и забыла на его лапе.) — Да что ж рассказывать? Как-то неловко хвастать своими подвигами. Однако это похвальное соображение не удержало его: — Однажды получил я приказ сделать разведку в тылу неприятеля… Ну-с… Подлил, как водится, в карбюратор бензину, завинтил магнето, закрутил пропеллер, вскочил на седло — и был таков. Лечу… Час лечу, два лечу. Вдруг навстречу на Блерио — немец. И давай он жарить в меня из пулемета очередями. Однако я не растерялся… Дернул выключатель, замедлил пропеллер, спустился на одно крыло к самому его носу, вынул револьвер, приставил к уху, говорю: «Сдавайся, дрянь такая!» Он — бух на колени: «Пощадите, — говорит, — господин». Но не тут-то было. Я его сейчас же за шиворот, перетащил на свою машину, а его Блерио привязал веревкой к своему хвосту, да так и притащил и немца, и его целехонький аппарат в наше расположение. Во все время его рассказа наше расположение было прескверное. То есть только мое, потому что глаза Марии Николаевны искрились восторгом. — Боже, какой вы герой! Скажите, а меня бы вы могли покатать на аэроплане?.. — Сколько угодно, — беззаботно ответил этот храбрый боец. — А вы меня не разобьете? — Как в колыбельке будете! — Впрочем, с вами я не боюсь. Вы такой… мужественный! Когда же вы меня покатаете? — Хоть завтра. Только жалко, что в Евпатории у меня нет аппарата. — А вы на всякой системе можете летать? — небрежно спросил я, делая вид, что все мое внимание занято кружащимся над нами аэропланом. — О, на какой угодно, но предпочитаю Блерио. На этой старушке я чувствую себя как дома. — Ну, так вам, господа, повезло, — торжественно сказал я, простирая руку к небу. — Дело в том, что у меня в Евпатории есть два совершенно исправных Блерио, только что собранных и проверенных. Извозчик! Мы когда приедем в Евпаторию? В два часа? Прекрасно! До четырех умоемся, переоденемся, приведем себя в порядок, пообедаем, а часиков в пять я вас повезу на аэродром. Сегодня же, Мария Николаевна, он вас и покатает. Никогда я не видел человека более расплющенного, чем этот жалкий Голубцов. Он пробормотал, что летает на бензине только фирмы Нобеля: я его успокоил, что у меня Нобель; он протявкал, что нужно еще проверить, какой сегодня ветер. Сколько баллонов (?!)… Я его успокоил, что ветра никакого нет. Тогда он прохрюкал, что для полета нужно специальное разрешение. Я вогнал его на три аршина в землю заявлением, что такое разрешение у меня имеется. После этого он, подобно тому немцу, невидимо для глаз упал на колени, сдался и просил его пощадить, заявив, что сейчас же по приезде его ждет куча дел и что освободится он только дня через три-четыре и то часа на два… и то едва ли. Теперь он лежал распростертый у моих ног… А я ходил по нем, как хотел, топтал его каблуками, пинал носком сапога в лживую пасть, и рука Марии Николаевны уже, как хорошенькая ящерица, переползла на мою руку, и уже Мария Николаевна смотрела только на меня и даже чуть-чуть прижималась ко мне, — а над нами парила мощная, так прекрасно выручившая меня птица, и ее огромные крылья, распростертые над нами, будто благословляли нас — меня и Марию Николаевну, Марию Николаевну и меня!! Голубцов представлял собой бесформенный мешок костей, будто он только что шлепнулся с аэроплана. Наконец-то невидимый молоток аукциониста стукнул в мою пользу, и я торжественно перед самым носом конкурента мог унести выигранную мною вазу для визитных карточек. А в общем, если бы не аукцион — на что она мне?..