Апостол

Всякий вдумчивый, наблюдательный человек уже заметил, вероятно, что богатство дядюшек прямо пропорционально расстоянию, которое отделяет их от племянников. Всякий вдумчивый наблюдательный человек замечал, что самые богатые, набитые золотом дядюшки всегда поселяются в Америке… Человеку, желающему быть миллионером — достичь этого, со времени великого открытия Колумба, очень легко: нужно обзавестись в Европе племянниками, сесть на пароход и переехать из Европы в эту удивительную страну. Совершив это — вы совершили почти все… Остаются пустяковые детали: сделаться оптовым торговцем битой свининой, или железнодорожным королем, или главой треста нефтепромышленников. Если дядюшка живет где либо в Англии — племяннику его уже никогда не придется увидеть миллионов… В лучшем случае, ему попадут несколько сот тысяч. И чем ближе к племяннику — тем дядюшка все беднеет… Сибирь приносит племяннику всего несколько десятков тысяч, какая-нибудь Самара — тощий засаленный пучок кредиток и, наконец, есть такой предел, такая граница — где дядюшка не имеет ничего. Перевалив эту границу, дядюшка начинает быть уже отрицательной величиной. Если он живет в двадцати верстах от племянника, то таскается к нему каждую неделю, поедает сразу два обеда, выпрашивает у племянника рубль на дорогу и, втайне, мечтает о гнусном, чудовищном по своей противоестественности случае: получить после смерти племянника — его наследство. Хотя у меня и есть дядюшка, но я им, в общем, доволен: он живет в Сибири. Однажды, когда я сидел за обедом, в передней послышался звонок, чьи-то голоса, и ко мне неожиданно ввалился дядюшка, красный от радости и задыхающийся от любви ко мне. — А я к тебе, брат племянник. Погостить. Посмотреть, как они тут живут, эти самые наследники… Он обнял меня, посмотрел внимательно через мое плечо на покрытый стол и — отшатнулся — Что вы, дядя? Он прохрипел, нахмурив брови: — Убийца! — Кто убийца? — озабоченно спросил я. — Где убийца? — Ты убийца! Что это такое? Это вот… — Кусок ростбифа. Не желаете ли скушать?.. — Чтобы я ел тело убитого в муках животного?. Чтобы я был соучастником и покровителем убийства?! Пусть лучше меня самого съедят! — Вы что же, дядя… вегетарианец? Он уселся на стул, кивнул головой и внушительно добавил: — Надеюсь, и ты им будешь… Надеюсь. Если бы этот человек приехал из Самары или какого-нибудь Борисоглебска — я бы не церемонился с ним. Но он был из Сибири. — Конечно, дядя… Если вы находите это для меня необходимым — я с сегодняшнего дня перестаю быть, как вы справедливо выразились, убийцей! Действительно, это, в сущности, возмутительно: питаться через насилие, через боль… Впрочем, этот ростбиф я могу доесть, а? — Нет! — энергично вскочил дядюшка, хватаясь за ростбиф. — Ты не должен больше ни куска есть. Нужно мужественно и сразу отказаться от этого ужаса! — Дядя! Ведь животное это все равно убито, и его уже не воскресить. Если бы оно могло зашевелиться, ожить и поползти на зеленую травку — я бы, конечно, его не тронул… Но у него даже нет ног… Не думаю, чтобы этот бедняга мог что либо чувствовать… — Дело не в нем! Конечно, он (на глазах дяди показались две маленькие слезинки) ничего не чувствует… Его уже убили злые бессердечные люди. Но ты — ты должен спать отныне с чистой совестью, с убеждением, что ты не участвовал в уничтожении божьего творения. До сих пор было наоборот: я обретал спокойный сон только по уничтожении одного или двух кусков божьего творения. И, наоборот, пустой желудок мстил мне жестокой длительной бессонницей. Но, так как от Сибири до меня расстояние было довольно внушительное — я закрыл руками лицо и, с мучительной болью в голосе, прошептал: — И подумаешь, что я до сих пор был кровожадным истребителем, пособником убийц… Нет! Нет!!. Отныне начинаю жить по новому! Дядя нежно поцеловал меня в голову, потрепал по плечу и сказал: — Вот ты увидишь, какой прекрасный обед я закажу сейчас твоей кухарке. Через час все будет готово: мы пообедаем очаровательно! Ha столе стояли вареные яйца, масло, маринованные грибы и хлеб. — Мы, брат, чудесно пообедаем, — добродушно говорил дядя. — За первый сорт. Я голоден, как волк. Он взял яйцо и вооружился ложкой. — Дядюшка! — изумленно вскричал я — Неужели, вы будете есть это?! — Да, мой друг. Ведь здесь я никого не убиваю… — Ну, нет! По моему, это такое же убийство… Из этого яйца мог бы выйти чудесный цыпленок, а вы его уничтожаете! Его глаза увлажнились слезами. Он внимательно взглянул на меня: мои глаза тоже были мокры. Он вскочил и бросился в мои объятия. — Прости меня. Ты прав… Ты гораздо лучше, чем я! Мы прижали друг друга к сердцу и, растроганные, снова сели на свои места. Дядя повертел в руках яйцо и задумчиво произнес: — Хотя оно уже вареное… Цыпленок из него едва ли получится. — Дядюшка! — укоризненно отвечал д. — Дело ведь не в нем. а в вас. В вашей чистой совести! — Ты опять прав! Тысячу раз прав. Прости меня, старика!.. Кухарка внесла суп из цветной капусты. — Дай, я тебе налью, — любовно глядя на меня, сказал дядюшка. Я печально покачал головой. — Не надо мне этого супа. — Что такое? — встревожился дядя. — Почему? — Позвольте мне, дядя, рассказать вам маленькую историйку… На одном привольном, залитом светом горячего солнца огороде — росла цветная капуста. Радостно тянулась она к ласковым лучам своей яркой зеленью… Любо ей было купаться в летнем тепле и неге!.. И думала она, что конца не будет ее светлой и привольной жизни… Но пришли злые огородники, вырвали ее из земли, сделали ей больно и потащили в большой равнодушный город. И попала несчастная в кипяток, и только тогда, в невыносимых муках, поняла, как злы и бессердечны люди… Нет, дядя!.. Не буду я есть этой капусты. Дядя с беспокойством взглянул на меня. — Ты думаешь… Она что-нибудь чувствует? — Чувствовала! — прошептал я, со слезами на глазах. — Теперь уже не чувствует… Учеными ведь доказано, что всякое растение — живое существо, и если оно не умеет говорить, то это не значит, что ему не больно!.. О, как я раньше был жесток! Сколько огурцов убил я на своем веку… Дядя тихо положил ложку и отодвинул суповую чашку. — Мне стыдно перед тобой… Теперь только я вижу, как я был жалок со своим вегетарианством, которое было тем же замаскированным убийством… Ты прямолинейнее и, значит, — лучше меня. Мы сидели, молча, растроганные, опустив головы в пустые тарелки. — Но… — прошептал, наконец, дядя, задумчиво глядя на меня. — Чем же мы должны питаться? — Молоком, — сказал я. — Это никому не делает больно. Хлеб делается из колосьев и, поэтому, жестоко было бы уничтожать его. Вместо хлеба, можно подбирать сухие опавшие листья, молоть их и изготовлять суррогат муки… Дядя вздохнул. — А я заказал кухарке на второе спаржу… — Дядюшка! Позвольте мне рассказать вам историйку: на одном огороде росла спаржа… Радостно тянулась она к яркому… — Знаю, — кивнул головой дядя. — Потом пришли злые огородники и сделали ей больно… Он почесал затылок и сказал: — Ну, что ж делать… Попьем молочка! Может, до сбора сухих листьев, можно с кусочком хлеба… Он ведь мёртвенький… — Дядя! — сурово и непреклонно сказал я. — Будьте же мужественны! Ведь дело не в мёртвеньком, как вы говорите, хлебе, а в вас! Дело в чистой совести! Он пил маленькими глотками молоко и, пораженный, смотрел на меня. А я говорил: — Я вам беспредельно благодарен! Вы мне открыли новый мир!.. Теперь я буду всю жизнь ходить босиком. — Босиком? Зачем, мой друг, босиком? — Дядя! — укоризненно сказал я. — Вы, кажется, забываете, что башмаки делаются из кожи убитых животных… Не хочу я больше быть пособником и потребителем убийства! — Ты мог бы, — сосредоточенно раздумывая, прошептал дядя, — делать башмаки из дерева… Как французские крестьяне. — Дядюшка… Позвольте вам рассказать одну печальную историйку. В тихом дремучем лесу росло деревцо. Оно жадно тяну… — Да, да, — кивнул головой дядя. — Потом его срубили злые лесники. Милый мой! Но что же тогда делать?!. Вот, у тебя сейчас деревянные полы… Я тихо, задумчиво улыбнулся. — Да, дядюшка! В будущий ваш приезд этого не будет… Я закажу стеклянные полы… — По…чему стеклянные? — Стеклу не больно. Оно — не растительный предмет… Стулья у меня будут железные, а постели из мелкой металлической сетки… — А… матрац и… подушки?.. — робко смотря на меня, спросил дядя. — Они хлопчатобумажные! Хлопок растет. Позвольте рассказать вам одну… — Знаю, — печально махнул рукой дядя. — Хлопок рос, а пришли злые люди… Он встал со стула. Вид у него был расстроенный и глаза горели голодным блеском, так как он пил только молоко. — Может быть, вы желали бы пройтись после обеда по саду? — спросил я. — Мне нужно кое-чем заняться, а вы погуляйте. Он встал, робкий, голодный, и заторопился: — Хорошо… не буду тебе мешать… Пойду, погуляю… — Только, — серьезно сказал я, — одна просьба: не ходите по траве… Она вам ничего не скажет, но ей больно… Она будет умирать под вашими ногами, Я обнял его, прижал к груди и шепнул: — Когда будете идти по дорожке — смотрите под ноги… У меня болит сердце, когда я подумаю, что вы можете раздавить какого-нибудь несчастного кузнечика, который… — Хорошо, мой друг. У тебя ангельское сердце… Дядя посмотрел на меня робко и подавленно, с чувством тайного почтения и страха. Втайне, он очевидно, и сам был не рад, что разбудил во мне такую чуткую, нежную душу. Когда он ушел, я вынул из буфета хлеб, вино, кусок ростбифа и холодные котлеты. Потом расположился у окна и, уничтожая эти припасы, любовался на прогуливавшегося дядюшку. Он шагал по узким дорожкам, сгорбленный от голода, нагибаясь время от времени и внимательно осматривая землю под ногами… Один раз он машинально сорвал с дерева листик и поднес его к рту, но сейчас же вздрогнул, обернулся к моему окну и бросил этот листик на землю. Прожил он у меня две недели — до самой своей смерти. Мы ходили босиком, пили молоко и спали на голых железных кроватях.. Смерть его не особенно меня удивила. Удивился я только, узнав, что хотя он и жил в Сибири, но имел все свойства самарского дядюшки: после его смерти я получил тощий засаленный пучок кредиток — так, тысячи три.