Алая зыбь

Говорят, когда-то, в давние годы, в этой узкой долине, прорезанной прихотливыми извилинами речки, шустрой и замкнутой кольцом плоских холмов, было столько диких маков, что эту местность и до сей поры все окрестные крестьяне зовут «Алой зыбью». Сейчас в этой «Алой зыби» дикого мака было не в таком изобилии, но тем не менее Павлику Высоцкому, поднимавшемуся на холм к обширной и щегольской усадьбе Тучи-Лихонина, встретилось их столько, что он собрал пышный букет. «Татьяне Михайловне», — думал он, весело посвистывая. Солнце так ласково пригревало вокруг, что невольно хотелось смеяться и радоваться. Да и Татьяна Михайловна такая красивая, такая ласковая, такая благодатная, что Павлик всегда радовался, когда знал, что сейчас увидит ее. — «Когда увижу я тебя, — запел Павлик из „Красного Солнышка“, — мне небо кажется с овчинку…» В усадьбе густым, красивым басом залаял дог «Неро». — «Неро», «Неро»! — радостно позвал собаку Павлик, сдвигая на затылок свою студенческую фуражку. Его, очевидно, услышали. Из сада звонко откликнулось ясное и молодое сопрано: Когда увижу я тебя, Меня трясет, как пау-у-тин-ку! Павлик стал в позу, прижал обе руки к сердцу и, раскачивая плечами, запел: — «Да, я л-любллю-ю яг-нят!» — «А я л-л-юбл-лю-ю г-у-у-сят!» — откликнулось ему, слегка кокетничая, сопрано. — «Ка-а-к они кричат», — пропел Павлик и сразу оборвал. Его как бы обвеяло грустью. — И она — эта милая, ласковая женщина — жена полутрупа, жена сумасшедшего, — вдруг вошло в его голову, как черная туча. «Бедная, бедная Татьяна Михайловна», — подумал он вновь, вздохнул, покачал головой и быстро прошел в ворота. «Неро» встретил его и повилял ему хвостом, как доброму приятелю. Туча-Лихонин крикнул ему с балкона: — Доброго дня, сэр! Салютую вам с высоты обсерватории. Голос у него был неприятный, резкий, сухой. Пожалуй, уже по голосу можно было догадаться о его страшном недуге. Молодой лейтенант Туча-Лихонин сошел с ума тотчас же после Цусимского боя, пробыл два года в психиатрической лечебнице, и после того, как врачи признали его неизлечимым, но и безвредным для близких, молодая жена перевезла его в родовое именье, вот в эту «Алую зыбь». Сейчас он сидел на балконе и из карабина Монтекристо расстреливал листья шиповника, росшего в двенадцати шагах от балкона. Павлик Высоцкий, здороваясь, приблизился к нему. — Вы, конечно, не ко мне, а к принцессе, к Татьяне Михайловне? — спросил он Павлика, поворачивая к нему желтое и худое лицо. Тяжелый взгляд его зеленоватых глаз горел сухим блеском. Он поморщился и крикнул в сад: — Принцесса, Павлик Высоцкий пришел!.. А вы знаете? — сообщил он, затем, студенту с злой надменностью, — его величество император Японии пожаловал меня орденом Золотого Одуванчика второй степени. Вот! — указал он на цветок одуванчика, воткнутый в петлицу его парусиновой куртки, — Не правда ли, как искусно сработано, не отличить от живого цветка! Япония вообще удивительная страна! И я так незаслуженно обласкан её монархом… Он будто поперхнулся, скривил губы в одну изломанную линию и в злобно-презрительном негодовании выкликнул ту самую фразу, которую он всегда повторял через известные промежутки, как заклинание: — Чёрт знает, кто у вас строит корабли, чтобы вас дьявол побрал! И тотчас же рассмеялся, как он всегда смеялся после этой фразы, высочайшим фальцетом, злобным и негодующим. На балкон вошла Татьяна Михайловна. В белом фланелевом платье она походила сейчас на девочку-подростка. Она приветливо поздоровалась с Павликом, приняла от него букет маков, радостно улыбнулась ему, вспыхнув, как девочка, всем лицом и вдруг, опустив глаза, слишком уж явно обнаружившие всю её неукротимую любовь к этому весёлому и милому Павлику, стала гладить по голове мужа, точно вымаливая у него прощение. — Тучка моя милая, — говорила она нараспев, все поглаживая его по волосам, — бедная моя, больная Тучка, хочешь, мы сыграем с тобой партию в крокет? ты с Павликом в одной партии, а я одна двумя шарами? А то ты все один, мой бедненький! Хочешь, моя несчастная Тучка? Она нежно поцеловала его в темя. Туча-Лихонин сердито поморщился и с выражением досады пожал плечами. — Но у меня же на сегодня доклад у морского министра, — сказал он сердито. — Мне нужно подготовить целый ряд выкладок. Голова идет кругом даже! Нет, ты уж иди одна с Павликом! Как вчера и третьего дня! Как всегда! — вдруг добавил он с раздражением. — Иди! А я займусь делами. Я уже не от мира сего! Татьяна Михайловна опять поласкала его и, выдернув из букета несколько маков, приложила их к губам. — «Клянусь цве-е-та-ами, — пропела она высокою трелью, — я в-вас л-л-любл-л-ю»… Павлик, — сказала она затем, вдруг прерывисто вздохнув каким-то особенным двухэтажным, глубоким-глубоким вздохом, — Павлик, хотите, пойдемте погуляем в саду? Павлик прижал обе руки к сердцу и заговорил оперным речитативом: — «Изволь-те-е! Принцесса! Вол-ше-бница! Бо-о-о-ги-иня! Я — р-раб ваш! р-р-а-аб!» Туча-Лихонин поморщился, лицо его почти перекосилось, и с прыгающими губами он воскликнул: — Чёрт знает, кто у вас строит корабли, чтобы вас дьявол побрал! Но Татьяна Михайловна и Павлик уже шли липовой аллеей. Она беззаботно играла лиловым зонтиком, а он срывал листья липы и посыпал её голову и плечи, и грудь… Туча-Лихонин остался один на балконе. Его сознание точно сотрясалось жесточайшей бурею и пронизывалось острыми судорогами. Он вдруг проворчал: — Сегодня Павлик, вчера Павлик, третьего дня Павлик. Какое множество Павликов! Две недели Павликов! Павлик высовывался из-за каждого дерева и смотрел с улыбкой в его лицо. Он вдруг почувствовал удушливую ненависть к этому розоволикому юноше… Нежная гейша спросила его, сюсюкая: — За что? Почему? Но он не смог ответить на это. Хотя ясно с безмолвным сокрушительным хохотом, злобно сотрясавшим все его существо, он припомнил: третьего дня в щель забора за кухней он видел: Павлик целовал в саду под березами вот эту женщину, похожую на малую девочку, и её голова лежала у него на коленях. А вчера он видел то же самое у озера в лодке. И так две недели подряд. Он проговорил: — Принцесса съела и мое и его сердце! Принцесса жестока! И обжорлива! Он встал, пожал плечами и надел морскую фуражку. Поспешно пошел усадьбой. Когда он шел мимо кухни, он услышал. Повар говорил там горничной: — Сейчас накрывай к завтраку. Будет селянка на сковородке, фаршированные яйца под таким острым соусом, какого ты, Егоза Вертихвостовна, от роду не ела, и земляника со сливками! После селянки и фаршированных яиц пальчики все оближут. Фарш — секрет изобретателя. Не забудь к этому блюду поставить судок и красного перчику дать. И барыня, и её теперешний поддужный это очень обожают! Туча-Лихонин обошел весь сад, поглядел на речку и вернулся в дом. В столовой все было уже приготовлено для завтрака. Красный перец в перечнице он как-то увидел сразу и особенно отчетливо, ибо он уже давно стоял в его сознании особо отмеченным. С минуту напряженно подумав о чем-то, он пробормотал: — Пусть принцесса на меня не обижается, я же дал ей слово в верности! Почесав лоб и снова напряженно подумав, он сказал той гейше в красной кофте, которая то и дело с почтительностью подходила к нему: — Я вот уже две недели изо дня в день гляжу: они целуются, точно их губы намазаны медом. И слушай: я тогда же отметил, — они очень любят красный перец! Чрезвычайно любят! Он засмеялся высокой и пронзительной фистулою и закончил, как и всегда, своим магическим возгласом: — Чёрт знает, кто у вас строить корабли, чтобы вас дьявол побрал! После этого он прошел к себе в кабинет, отпер комод и тотчас же отыскал в пакетике, уже отложенный им еще третьего дня, красный порошок окиси ртути. Этим порошком когда-то, давным-давно, когда он еще сам заведовал сельским хозяйством, он присыпал червей у собак и коров, в тех местах, которые они не в состоянии зализывать языком, ибо от этого страшного яда черви умирают мгновенно. После этого, опираясь и двигаясь неслышно, он высыпал из перечницы весь перец и заменил его порошком красной окиси ртути. А затем сел на балконе и снова стал стрелять из карабина, в листья шиповника. Он пошел завтракать только тогда, когда его позвала горничная, и тихо занял свое обычное место между женой и студентом. Те с хохотом поедали селянку, счастливые своей любовью и радостью встречи, а он с смиренным видом поджимал губы, и только беспокойные и злые зеленые огоньки вспыхивали порою в глубине его острых глаз. Когда ели уже фаршированные яйца, Татьяна Михайловна, вся розовая от счастья, обильно поперчила красным перцем соус и, поедая острую приправу, спрашивала Павлика одними глазами: — Ты останешься сегодня ночевать? Павлик отвечал ей вслух: — Да, благодатная! И поперчил и свою порцию. Поглядев на ту и другого с острым вниманием, Туча-Лихонин взял перечницу и долго, с ожесточением, потряс ее и над своей тарелкой… А Павлик Высоцкий все улыбался. Но умер он через час после завтрака, как-то вдруг и чрезвычайно покорно. Татьяна Михайловна умерла получасом позже. И только желудок бедного безумца оказался мудрее: он изрыгнул все съеденное через четверть часа после завтрака. И Туча-Лихонин остался жить…